Дурное начало

Морриган никогда раньше не испытывала на себе выжигание маны. У чародейки присутствовали разные ожидания... Но здесь нечего было описывать, так как момент начала действия заклинания не сопровождался никакими ощущениями. Это скорее напоминало стремительно нарастающее головокружение и усталость, наваливающуюся непреодолимой тяжестью и на тело, и на мысли. Как если бы вдруг набежала огромная волна холодной воды, немедленно затягивающая на самое дно. И длилось это не более пары тройки ударов сердца. Последнее, что достигло сознания чародейки перед объятиями тьмы, стали звуки раздраженных вопросов Храмовника, смысл которых ускользал, и огненные руки Бетани на затылке...

* * *

Лес умирал. Нет. Морриган поморщилась, осознав, что может это сделать. Мысли девушки путались, неохотно двигаясь стройным ходом. Казалось трудным облекать увиденное в нужные формулировки. Лес уже не один кошмар мало походил на привычную живую растительность. Эти изменения накапливались, но, только сейчас стали столь очевидны. Отныне окружение ассоциировалось со «смертью».

Деревья на глазах теряли жалкие остатки чернеющей листвы, которая истаивала черным призрачным дымом, даже не достигая поверхности. Растительность тоньше древесных стволов уже пропала, и даже пепел, застилавший ранее почву, таял как первый снег под лучами яркого солнца. После оставалась только голая серая поверхность, мало походящая на лесной грунт и изъеденная кавернами и рытвинами будто из-за неизвестной болезни.

Оглядевшись по сторонам, чародейка впервые почувствовала себя посреди кошмара свободной, а не жертвой, попавшей в паутину. Ничто не ограничивало движения и первый осторожный шаг в сторону показался Морриган удивительным. Наконец, спустя три минуты... По крайней мере, девушке казалось, что прошли только три минуты... Но в итоге пытливые глаза чародейки наткнулись на единственный объект, отличающийся от деревьев и не собирающийся превращаться в таящий мираж. Осторожно приближаясь, Морриган обнаружила на земле собственную копию. Та стояла на коленях, сжавшись в комок и уперев лицо в колени. Скорее почувствовав приближение, чем услышав то, альтер эго чародейки подняло покрытую черными шрамами голову, продемонстрировав искаженное болью лицо. Сфокусировав единственный глаз на «гостье», копия продемонстрировала стремительный переход от страдания к ярости, гневно исторгнув:

— Все отнято... Память в дырах... Тело... Теперь и этот уголок, за который с таким трудом удалось зацепиться, чтобы не пасть в небытие, сжигаешь. Как же ненавижу!

Морриган нахмурилась, впервые рассматривая саму себя сверху вниз, и задала единственный вопрос, что в этот миг тревожил:

— Зачем?

Копия зло оскалилась, пусть сквозь трещины ненависти уже проглядывало отчаяние, и огрызнулась:

— Разве причина нужна, чтобы жить хотеть? Чтобы желать существовать? Чтобы вернуть себе принадлежавшее?..

— Но ведь и я того же желаю. В точности! Наши желания не могут... Почему в качестве жертвы ты другую не выбрала, демон?

— Не мой выбор!

Копия широко распахнула единственный глаз, явно испытав от слов Морриган глубокое потрясение. А затем резко и без предупреждения расхохоталась. Чародейка почувствовала странную смесь брезгливости и жалости при виде разыгравшейся сцены. Отсмеявшись, копия подняла руки, на уровне глаз наблюдая, как кончики сохранившихся пальцев начали чернеть. Переведя взгляд обратно на Морриган та начала с необычайной силой извергать из себя слово за словом:

— Ты больное создание... Теперь — сломанное, искаженное, с безумными целями, с бессмысленными принципами. И это моя маленькая победа. Доверху желаниями набитая кукла, от которых себя запачканной и больной чувствую. Без меня ты меньше чем тень... Каждая крупица тебя украдена! Даже суть твоя принадлежит мне! Но теперь... Теперь...

Оборвавшись на полуслове, копия перевела взгляд в пустоту, будто всматриваясь в развернувшуюся перед той бездну. Нечто в этих словах, напоенных острой ненавистью и пронзительной тоской, пронзило Морриган, заставив сделать шаг назад. Тем временем почерневшие пальцы собственного альтер эго стали таять, превращаясь, как и остальное, в недолговечную дымку. Оглянувшись, девушка поняла, деревьев вокруг не осталось. Распад кошмара стремительно приближался к апогею. Издав болезненный, плачущий стон, копия вновь притянула к себе взгляд чародейки. Будто через силу та выдавила из себя ядовитую улыбку. В этом была некая непокорность и желание во что бы то ни стало до дна испить сладость маленьких побед. Девушка не выдержала крикнув:

— Что?! Хватит. Исчезни. Я победила. Это тело тебе не достанется.

— Тварь... Будь проклята... В тот злополучный день Флемет ведь почти тебя убила... Почти...

Резко подавшись вперед, чародейка схватила копию за темнеющие плечи, чтобы немедленно встряхнуть.

— Ты помнишь тот день? Что... Что тогда произошло? Скажи! Что случилось с матерью?!

В единственном глазу копии, блестящим чистым золотом, мелькнуло удивление, на смену которому пришло чистейшее торжество. Та вновь расхохоталась, но в этот раз смех был злее, дерганее, болезненнее... От того разило безумием. Чародейка к собственному удивлению отвесила копии пощечину, затем другую, чувствуя привкус крови в прокушенной губе. А с третьим ударом обезображенное черными рытвинами лицо распалось, как разбитое стекло, рассыпавшись мельчайшими осколками, даже не достигающими поверхности. Тело упало, чтобы немедленно, скукожившись, начать исчезать. В боязливо замершей тишине до слуха Морриган в последний раз доннеся шепот:

— Будь проклят...

Следом сама поверхность под ногами стремительно поменяла цвет с грязно серого на черный, и распалась в пыль, обозначив окончательную гибель загадочного места, затерявшегося посреди снов. По крайней мере на это надеялась тонущая в темноте Морриган...

* * *

За 5 лет и некоторое количество восходов до этого.

Мельсендре стояла над телом негромко посапывающего мужчины, вполне успешно дотянувшего до пяти десятков зим с хвостиком. Тот сумел не сильно поистрепаться за прошедшее время, несмотря на сытую, беззаботную и не слишком активную жизнь. Приемлемых размеров живот, умеренное количество морщин, гладко выбритое лицо в обрамлении седых волос и только-только начавшие дряхлеть ноги. Маг. Однако не чуждое простолюдинам, касалось и большинства одаренных. Приподняв левый уголок изящных губ, женщина отметила, что чародей уже не обладал выносливостью молодых даже при накопленных знаниях и талантах. Утерев краем чистой простыни испачканный уголок рта, а затем им же вытерев и между крутых бедер, Мельсендре подошла к одежде, предусмотрительно сброшенной в одном месте. Из внутреннего кармана платья показался миниатюрный шелковый мешочек. Переместив содержащуюся внутри брошь с тремя запоминающимися изумрудами в верхний ящик прикроватного столика, девушка, что ни разу не прикоснулась к украшению голой кожей, не могла не отметить изящный дизайн безделицы.

Одеваясь, бард подумала, что той было почти жаль безвредного хранителя библиотек Белого Шпиля. Мужчина ни на что не влиял, но имел неосторожность трижды за последнюю неделю публично обозначить собственные политические предпочтения. И каждый отдельный момент можно было счесть неудачным: как по времени, так и по месту. Подобная близорукость пополам с неосмотрительностью легко оборачивались оружием в «Великой Игре», в последние месяцы стремительно приобретающей кровавые черты. Патрон Мельсендре, Гаспар де Шалона, решил подрезать крылья сразу двум крикливым птицам, по глупости или умыслу залетевшим в опасные места. Оставленная бардом брошь принадлежала придворной даме. Весьма достойной леди. И привлекательной, для прожитых зим. Несмотря на чистейшее реноме, той не повезло выйти замуж за командующего стражей Вал Руайо. Тот также недавно слишком публично заявлял о личных вкусах в пользу действующей императрицы, Селины. Мельсендре прекрасно представляла слабости библиотекаря Белого Шпиля и, пусть задание не было предназначено той лично, женщина уверенно вызвалась исполнить пожелание патрона первой.