Страница 86 из 122
Само собой разумеется, князь Нижарадзе и турецкий торговец заявили, что им никогда не доводилось готовить подобный обед.
Что же касается Муане и Григория, то им нечему было учиться у меня в отношении кулинарии: Муане в качестве моего помощника уже три или четыре раза познал триумф в победах, одержанных мною на полях кулинарных битв в Петербурге, Москве и Тифлисе.
LXIII. ОХОТА И РЫБНАЯ ЛОВЛЯ
Чтобы унять нетерпение Муане, ставшего рьяным охотником, я предложил устроить на другой день облавную охоту, а на третий — рыбную ловлю.
Благодаря влиянию, которое имел на жителей Поти князь Нижарадзе, мы смогли набрать для намеченной охоты дюжину загонщиков, включая его нукера, его чесальщика пяток и тех двух людей, что следовали за князем пешком.
Само собой разумеется, что из-за потийской грязи наш милый розовый князь все более становился князем пятнистым.
Я задавался вопросом, в каком виде будет его черкеска, если князь Барятинский задержится еще на пять или шесть дней.
Место охоты находилось недалеко: нам следовало лишь переправиться через один из рукавов Фазиса, и мы уже были бы на свежевырубленном участке леса, или, как говорят во Франции, в молодятнике.
Около трех или четырех лет тому назад строевой лес здесь был срублен, и теперь это был превосходный подлесок для охоты, особенно на пернатых.
Мы сели в две лодки и после десяти минут плавания высадились у опушки леса.
С помощью Григория я объяснил нашим загонщикам, что такое в моем понимании охота. Князь, Муане, Григорий и я стали в линию, предоставив командовать правым крылом нукеру князя, а левым крылом — Василию, в сметливости которого я убеждался все больше, и охота началась.
За час мы убили двух зайцев, двух фазанов и косулю.
Таким образом Колхида, где еще вчера у нас ушло столько труда на приготовление третьеразрядного обеда, снабдила европейских чревоугодников едва ли не самой ценной и самой вкусной своей дичью.
Ясон вывез отсюда фазана, а Лукулл — персики и вишню.
Теперь в Колхиде остались только фазаны: нигде на своем пути я не встретил здесь ни персикового, ни вишневого дерева.
У всех великих людей есть какая-нибудь причуда, и граф Воронцов, который был первоклассным садовником, заложил в Поти превосходный сад; особенно великолепными были, по-видимому, апельсиновые деревья; но во время последней войны турки, вторгшиеся в Гурию и Мингрелию, полностью разорили этот сад.
С тех пор никто и не думает его восстанавливать.
Двадцать шесть или двадцать восемь садов, заложенных им в Грузии, еще существуют.
Мы вернулись в гостиницу Иакова как победители и начиная с этого дня имели на обед отбивные из косули, рагу из зайца и жареного фазана.
Князь и его нукер не могли прийти в себя от удивления: если бы им пришлось провести у папаши Иакова десять лет, они эти десять лет ели бы одну баранину.
Наряду со всем этим я работал по пять-шесть часов в день, подвигая вперед свое «Путешествие по Кавказу», пять томов которого уже были готовы.
Князь не понимал, как это я могу почти с равным умением обращаться с пером, ружьем и половником; это давало ему высокое понятие о культуре народа, в котором один и тот же человек был одновременно поэтом, охотником и поваром.
Я еще не видел в Поти ни одного озера, однако мне было известно, что по левую сторону от устья Фазиса находится большое озеро.
Это озеро, как говорят, располагается на месте древнегреческого города Фазиса: город поглотило землетрясение, и там, где он стоял, возникло озеро.
Приехав в Поти и оказавшись между морем, рекой и озером, я первым делом попросил рыбы.
Мне ответили, что рыбы нет.
Тогда с некоторым колебанием я поинтересовался, если здесь рыбаки.
К моему великому удивлению мне ответили, что они здесь есть.
Но если нет рыбы, то откуда же взялись рыбаки?
Я проявил в этом вопросе определенную настойчивость и получил следующее объяснение.
Рыбы здесь, напротив, много — и в реке, и в море, и в озере; это в Поти ее нет, по крайней мере свежей.
Жители Поти привыкли есть соленую рыбу, которая стоит три или четыре су за фунт, и потому никакой потребности в свежей рыбе не испытывают.
Это утонченное кушанье европейцев, о котором ази- атцы не имеют никакого понятия, насыщаясь первой попавшейся пищей, лишь бы она соответствовала их обычаям.
Рыбаки ловят здесь рыбу, и ловят ее много; но как только она поймана, ее солят, везут вверх по Риону и продают в Марани и в Кутаисе.
Я позвал к себе рыбаков, и мы заключили с ними вот какой договор.
На следующий день они будут рыбачить для меня, получая плату по рублю в час с той минуты, когда будет в первый раз заброшен их невод. Я возьму себе из их улова то, что мне понравится, а все прочее оставлю им.
Мы условились отправиться в одиннадцать часов утра.
Ночь и раннее утро я посвящал работе.
О пароходе, который должен был прибыть, речь уже не шла: его ожидали не ранее 1 февраля по русскому стилю, 13 февраля — по французскому.
В половине одиннадцатого мы вышли из гостиницы Иакова и через четверть часа хода, обогнув кругом селение Поти, подошли к каналу, соединяющему озеро с морем.
Там нас уже ждали рыбаки, сидя в двух лодках, не менее восьми—десяти человек в каждой.
Третья лодка, с двумя гребцами, стояла у берега; эта лодка предназначалась нам.
На веслах мы поплыли в восточном направлении.
По мере нашего продвижения вперед канал расширялся, и в конце концов мы вышли на простор озера, имевшего, должно быть, три льё в окружности. Когда мы проплыли по озеру около версты, рыбаки остановили две свои лодки и начали готовить огромный невод.
Затем одна лодка осталась на месте, а вторая двинулась дальше, сбрасывая в воду сеть и описывая большой круг.
Замкнув круг, она встала рядом с той, что оставалась на месте. Затем рыбаки в обеих лодках принялись вытягивать невод. Это заняло у них около часа.
Я вполне мог бы ограничиться этим уловом: в неводе было более пятидесяти фунтов рыбы.
Но, исключительно ради развлечения, я попросил, чтобы невод забросили во второй раз.
Все началось снова.
Второй улов оказался вдвое больше первого.
Наша рыбная ловля длилась два часа, и мне следовало заплатить рыбакам два рубля; за эти два рубля я мог взять у них сто или сто пятьдесят фунтов рыбы.
Я ограничился карпом, весившим тридцать фунтов, двумя великолепными судаками и тремя плоскими рыбами, которых, помнится, называют карасями. Что касается остального улова, то мы оставили его нашим рыбакам, чрезвычайно довольным этим днем.
Пропустив веревку сквозь жабры наших рыб, мы потащили их на привязи вслед за своей лодкой, чтобы они оставались живыми.
Когда лодка подошла к берегу, Василий взвалил рыб себе на спину, оставив их при этом висеть на конце веревки.
Невозможно представить себе ничего красивее золотых и серебряных отблесков солнца на чешуе этих великолепных рыб, бившихся в предсмертных судорогах.
Роскошь наших обедов все возрастала.
Розовый князь никогда не видел подобного стола; ему хотелось, чтобы мы остались здесь навечно, а князь Барятинский так никогда и не приехал бы.
Его люди тоже пребывали в изумлении; они ели так, что готовы были вот-вот лопнуть, но могли съесть лишь столько, сколько позволял вместить их желудок.
Мы посылали блюда от своего стола и турецкому торговцу, интересы которого прежде не шли дальше ломтя хлеба и куриного крылышка.
Он поглощал все без разбора: рыбное кушанье, не замечая, что оно приготовлено на вине, и капусту, не обращая внимание на то, что она приготовлена на свином жире.
Весь дом, с Василием во главе, пировал за счет остатков с нашего стола; если бы наше пребывание продлилось еще, мы в конце концов кормили бы весь Поти.
Я проникся самыми дружескими чувствами к Василию и однажды через Григория спросил его, не хочет ли он поехать со мной во Францию.