Страница 81 из 122
Сванеты сохраняют христианские обычаи. Русские крестили некоторых из них, и есть предположение, что в одной из их церквей погребена царица Тамара.
Как и у обитателей кантона Вале, среди них встречаются больные кретинизмом и зобом.
Между Мингрелией и Абхазией расположена небольшая свободная местность, в которой проживает примерно две тысячи семейств.
Называется она Самурзаканью.
Там сохраняется во всей силе обычай кровной мести.
Три или четыре года тому назад один старый местный князь женился на юной девушке; однако у него был сын почти одинаковых лет с его женой, который, подобно дон Карлосу, влюбился в свою мачеху, а она, по-видимому, не осталась равнодушна к его любви.
Старый князь, вовремя предупрежденный об этой кровосмесительной связи, отослал жену к ее семье.
Такое оскорбление вызвало кровную месть.
Случилось все это самое большее два или два с половиной года тому назад; старый князь, его жена и его сын еще живы.
Однако тридцать четыре человека с обеих сторон уже убиты.
Говоря о сванетах, мы забыли упомянуть одну подробность, связанную с их нравами: когда у них родится столько дочерей, сколько им хотелось иметь, они всех появляющихся затем на свет девочек убивают, чтобы избежать хлопот и издержек на их воспитание.
По другую сторону Мингрелии расположена Гурия, одна половина которой принадлежит русским, а другая — туркам; обитатели русской части носят тюрбан в сочетании с военной шинелью. Это кавказские тирольцы. Они поют фальцетом, и гортанные переливы их голоса похожи на швейцарские.
Та часть Гурии, что принадлежит Турции, находится, естественно, во враждебных отношениях с русской частью; в итоге даже самые близкие родственники ненавидят друг друга и ссорятся между собой.
Все это, как нетрудно понять, есть следствие весьма сомнительного просвещения и глубокого невежества. Во время последней войны с Россией доморощенные политики из Марани спорили по поводу происходивших в мире событий, и один старый, почти столетний князь, здешний Нестор, взял слово и сказал:
«Французы, как нам известно, дерутся хорошо, но это народ легкомысленный, и мы без труда с ними справимся.
Англичане — это торгаши, деньги для них все, это тоже известно; так что с помощью денег мы заставим их сидеть смирно.
Что же касается австрийцев, то на них вообще не стоит обращать внимания, ибо за те девяносто лет, что я себя помню, о них никогда и разговора не было».
При жизни князя Дадиана — мужа мингрельской владетельницы, с которой я виделся в Петербурге, — главный праздник года, Пасха, отмечался вполне феодальным образом. Правящий князь созывал местных князей, и они все вместе пировали в течение трех дней, сидя под шатровым навесом в турецком стиле. Располагались они в середине этого шатра.
В круговых галереях, служивших оградой шатра, размещались дворяне и помещики.
Дворян и помещиков окружало кольцо, состоявшее из вассалов.
Дальше располагались крестьяне разных разрядов.
Каждый, какого бы звания он ни был, приносил с собой хлеб, вино и мясо.
Так что празднество было великолепно и в то же время обходилось дешево.
Во время праздника устраивались бои, сражения, состязания в беге и лошадиные скачки. Все мингрельцы, мужчины и женщины, являлись на него в своих лучших нарядах.
Следует сказать, что мингрельские женщины — особенно блондинки с черными глазами и брюнетки с голубыми — самые прекрасные создания на земном шаре.
Выше мы описали похороны бедняка, увиденные нами в Шеинской; что же касается княжеских похорон, то они помпезны.
Если покойник был убит на войне или просто с оружием в руках, его приходят поздравлять с такой прекрасной смертью целые депутации; затем, закончив поздравлять покойника, поздравляют его семью.
Стенания тянутся бесконечно, и, за исключением княжеских и знатных фамилий, вдовы носят траур всю жизнь.
Когда умер последний Дадиан — отец того очаровательного мальчика, что подарил мне свою шапочку, — каждый родственник и друг покойного должен был входить в церковь, поддерживаемый двумя людьми и на подгибающихся ногах, словно падая в обморок; он должен был вопить, кричать, бить себя в грудь, рвать на себе платье — короче, выказывать все возможные признаки горя.
Следствием этого обычая стал один забавный случай.
Сосед покойного, правящий князь Абхазии Михаил Шервашидзе, хотя он и был его смертельным врагом, считал себя в качестве родственника обязанным разделить эту печаль, по крайней мере внешне. Поддерживаемый двумя людьми, князь вошел в церковь и всеми полагающимися в таких случаях кривляньями стал демонстрировать свое горе: он кричал, плакал, вопил.
Внезапно недалеко от церкви послышались восклицания, отличавшиеся большей искренностью: люди князя Шервашидзе приехали на лошадях, украденных у мингрельцев, и хозяева, узнав своих лошадей, потребовали вернуть их; однако они получили от вдовы приказ не настаивать на своем, ибо пошлые частные интересы должны были отступить перед великим несчастьем, постигшим страну.
После Чолокского сражения, в котором мингрельцы и русские под предводительством князя Андроникова разбили турок, победители бросились грабить лагерь паши; некий священник, принимавший участие в сражении и пожелавший принять участие в грабеже, случайно натолкнулся на шатер казначея; в шатре стоял сундук с ключом в замке; священник открыл сундук: он был полон золота.
Сундук был слишком тяжелым, чтобы священник мог его унести; к тому же тогда его увидели бы, а ему этого не хотелось. И потому он принялся запускать руки в золото, набивая им свои карманы и кармашки и сыпля его себе за пазуху. Он успел набрать уже, наверное, тысяч двадцать франков, когда появились солдаты.
— Идите, идите, друзья мои! — крикнул им священник. — Вот золото, берите его сколько вашей душе угодно; что же касается меня, то я стремлюсь к благам не от мира сего.
И он презрительным жестом указал им на сундук, давая знать, что намерен удалиться.
Однако столь редкое бескорыстие тронуло солдат до слез.
— Что ж, отлично! — сказали они. — Вот так молодец священник!
И поскольку одно из самых главных свидетельств симпатии, которые может дать русский солдат, равно как и одна из самых главных почестей, которые он может оказать тому, кого он любит или кем он восхищается, состоит в том, что этого человека качают на руках, солдаты подхватили попа и принялись подбрасывать его под самую крышу шатра.
Но при этом к их великому изумлению произошло нечто совершенно неожиданное: из карманов летавшего вверх и вниз священника хлынули спрятанные там монеты и настоящим золотым дождем посыпались на подбрасывавших его солдат.
Вначале солдаты поверили в чудо и удвоили свое рвение, но затем, увидев, что в какой-то момент золото из попа сыпаться перестало, они начали понимать, что это чудо состояло всего лишь в возвращении украденного.
Шарден, путешествовавший по Персии и Кавказу примерно двести лет тому назад, нашел Мингрелию в семнадцатом веке весьма похожей на ту, какой она остается в девятнадцатом веке.
Он рассказывает, что в его время мингрельский посланник, прибывший в Константинополь со свитой из двухсот невольников и ставший заметной фигурой в турецкой столице, по мере надобности распродавал свою свиту, так что, когда он ехал назад, при нем оставалось всего лишь трое или четверо прислуживавших ему челядинцев.
Шарден добавляет, что однажды, заметив у продавца детских игрушек маленькую музыкальную трубу и, вероятно, находя ее звук приятным или оригинальным, тот же мингрельский посланник купил ее и по пути с базара домой всю дорогу играл на ней.
Шевалье Гамба, чья сестра еще жива и владеет крупными поместьями в Мингрелии, совершил в 1817 и 1818 годах такое же путешествие по Кавказу, какое я проделал там в 1858 и 1859 годах, но в обратном направлении, то есть он ехал из Поти в Баку и из Баку в Кизляр, тогда как я ехал из Кизляра в Баку и из Баку в Поти. Так вот, он рассказывает, что один гурийский князь, придя в восторг от представления, данного в его присутствии немецкими бродячими акробатами, пожаловал им сто арпанов земли и дюжину невольников, с условием, что немцы будут три раза в неделю давать свои представления у него на дворе и научат плясать на веревке тех из его рабов, кто обнаружит способности к этому упражнению.