Страница 82 из 122
Однако на чем же я остановился, позволив себе увлечься всей этой болтовней?
Ах да, вспомнил: мы встретили нашего милого розового князя, сделавшегося пятнистым князем.
LXI. ГОСТИНИЦА АКОБА
Князь, прибывший в Поти накануне, уже располагал жильем.
Он нашел себе комнату у лавочника-мясника — не скажу вам, на какой улице, поскольку в Поти еще нет улиц, — чья деревянная лачуга стояла в ста шагах от берега Фазиса.
Она была видна с того места, где мы встретились с князем.
Мясник имел еще одну свободную комнату; я мог бы занять ее один, так как мне нужно было работать, а свою комнату князь готов был разделить с Муане.
Григорий же будет спать где придется; он ведь был здесь своим: тем хуже для него! Кто его просил им быть?
Между тем молодой и красивый подручный мясника, подстерегавший у своей двери путешественников, как паук на краю своей паутины подстерегает мух, заметил, что мы высадились из лодки и беседуем с князем, и, держа в руках свою остроконечную шапку, подошел к нам, чтобы присоединить свои доводы к настояниям князя.
Однако я решительно настаивал, чтобы перед нашим вселением к красавцу-мяснику Григорий условился с ним о цене, ибо я ничего так не боюсь, как лачуг: в них не только гораздо хуже, чем в порядочной гостинице, что естественно, но, как правило, они еще и стоят намного дороже.
Григорий ответил, что это напрасная предосторожность и что грузин неспособен злоупотребить нашим положением.
После Марани это было уже второе с его стороны проявление лени, и в итоге оно принесло нам еще больше вреда, чем первое.
Правда, скопцы, торопившиеся вернуться обратно, торопили нас поскорее выбрать место для выгрузки наших сундуков.
А с сундуками дело обстояло не так уж просто: их было у нас тринадцать.
Так что под предводительством князя Соломона Нижа- радзе мы направились к нашему будущему жилищу.
Обращало на себя внимание, что, в то время как я продолжал величать Нижарадзе князем, Григорий уже стал называть его просто Соломоном.
Я без конца замечал в Грузии подобную фамильярность между низшим и высшим сословиями и все время ей удивлялся.
Мы шли с величайшей осторожностью, выписывая круги, словно лошадь, которую гоняют на корде, переходили по мосткам, переброшенным через сточные канавы, полные воды, и совершали зигзаги почти в четверть льё для того, чтобы преодолеть расстояние в сто шагов по прямой линии.
Повсюду в этой огромной луже копошились свиньи.
Поти — это земной рай для свиней.
На каждом шагу нам приходилось отгонять их ногой или плеткой. Свинья отходила в сторону и, хрюкая, словно говорила: «Чего тебе здесь надо? Ты же прекрасно видишь, что я у себя дома».
И в самом деле, она была здесь у себя дома, причем по самые уши.
Наконец мы прибыли к нашему хозяину Акобу, читайте: Иакову, ибо этот негодяй явно был евреем, так что мы не причиним ему особого вреда, прибавив к его имени букву «И».
Дом его заслуживает отдельного описания. Если вы, дорогой читатель, узнаете его по моему описанию и, узнав, не войдете туда, то я оказал вам услугу.
Если же, узнав его, вы войдете туда, то вы более чем неблагоразумны — вы безрассудны.
Это деревянная лачуга, куда входят по четырем или пяти ступенькам; над этими ступеньками тянется балкон из сосновых досок, без всякого ограждения: вероятно, со временем он будет устроен во всю длину фасада.
В этом фасаде пробиты дверь и два окна; дверь расположена ровно посередине между окнами.
Войдя через эту дверь, вы увидите:
на первом плане, слева, — мелочную лавку,
на первом плане, справа, — питейное заведение;
затем как границу, отделяющую первый план от второго, — столб, на котором висят обрезки мяса;
на втором плане, слева, — тюки,
на втором плане, справа, — груду сушеных орехов, наваленных от пола до потолка;
затем — коридор;
в коридоре — две двери без запоров, закрывающиеся с помощью веревочек и гвоздей.
В этих комнатах с щелеватым полом, выходивших окнами на грязный черный двор, куда хозяйские и соседние свиньи удалялись на ночь, всю обстановку составляли лишь походная кровать, чугунная печка, хромой стол и два деревянных табурета.
Как я уже говорил, комната справа была предназначена мне.
Комнату слева, в которой уже расположился князь, он должен был разделить с Муане.
Каждая из этих комнат стоила десять копеек в день, что было явной переплатой.
Другой фасад дома, украшенный таким же балконом, что и над входом, был обращен к грязной клоаке, пышно именуемой двором.
Бревно, положенное ниже пяти ступенек, вело от них, словно мост, перекинутый через болото, к сараю, служившему конюшней и кухней; сарай занимали лошади постояльцев и какой-то человек, который обосновался там навсегда и с утра до вечера вытапливал бараний жир.
Вот в этом доме нам и предстояло остановиться, вот в этом доме нам и предстояло жить.
Я велел поставить наши тринадцать багажных мест в заднюю комнату лавки, там, где лежали тюки, и дал нашим гребцам шестнадцать рублей, что составляло оговоренную плату, и еще два рубля сверх того.
Однако они стали уверять меня, что мы условились о двадцати четырех рублях.
К счастью, князь Нижарадзе был в курсе нашей договоренности; я подозвал его, он пришел, подтвердил мою правоту и выгнал двух этих мошенников.
Они удалились, обливаясь слезами.
Гнусное племя! К счастью, оно не размножается.
Я расположился в своей комнате и, предчувствуя, что, несмотря на обещанный приход сюда через два дня парового судна, мне предстоит пробыть в этом доме по крайней мере неделю, приготовился продолжать, насколько это было возможно, свое «Путешествие по Кавказу».
А потому я достал из несессера перо, чернила и бумагу.
После чего я при посредстве Григория вызвал к себе сына хозяина — того самого красавца-мясника, что уже предлагал нам свои услуги.
Он явился с улыбкой на губах. Нужно отдать ему должное: улыбка у него была очаровательная.
Я спросил его, что он мог бы подать нам на обед.
— Все что пожелаете, — ответил он.
Мне была хорошо знакома эта фраза.
В Поти она означала совершенно то же самое, что и везде, где мы ее слышали.
Из нее следовало, что в доме нет ничего, кроме остатков мяса, висевших на столбе.
Эти остатки мяса годились разве что на похлебку для собак.
— Не хотите ли вы другого мяса? — спросил меня сын Иакова.
— Разумеется, я хочу другое, — ответил я.
— Через десять минут оно у вас будет.
И в самом деле, несколько минут спустя во дворе послышался какой-то шум. Я выглянул в окно: два человека тащили за рога барана, сопротивлявшегося изо всех сил.
Я находился в стране, славящейся баранами, но этот, к несчастью, не был бараном Хризомаллоном, то есть Золотым руном, хотя, судя по длине рогов и густоте шерсти, вполне мог быть его современником.
Несмотря на почтенный возраст барана, его зарезали, освежевали и разрубили на части, предложив мне выбрать куски мяса по своему вкусу.
Это и было другое мясо, обещанное мне торговым домом «Иаков и сын».
Несмотря на свое крайнее нежелание есть мясо животного, только что виденного мною живым, я выбрал филейную часть и велел Григорию приготовить деревянные вертела, чтобы изжарить шашлык.
Было уже около шести часов вечера, а мы с утра ничего не ели и не пили, кроме куска хлеба и двух или трех стаканов вина.
Так что я лично отправился на кухню, то есть на конюшню.
Там я обнаружил своего турецкого торговца — того, что был вооружен пистолетом-тромблоном и угощал меня курицей. Словно простой смертный, он готовил себе обед.
Я обратился к нему с теми словами, какие в кафе говорят читателю газеты, когда хотят в свой черед почитать газету, которую он держит в руках:
— После вас, сударь, моя очередь читать «Конституционалиста».
Турок указал мне на варившуюся курицу, словно спрашивая меня: «Желаете?»