Страница 70 из 122
Не слишком нарушая законы этимологии, можно усмотреть Сурам в Суриуме и Кутаис в Ките.
Однако, как я уже говорил, некоторые ученые утверждают, что Кутаис построен на руинах Эи.
Эя же, как известно, это не что иное как родина Медеи.
Однако Аполлоний Родосский не позволяет нам придерживаться мнения этих ученых, и позднее станет ясно, с чем это связано.
О походе аргонавтов известно всем; мы и не говорили бы о нем, если бы у нас не было намерения удостоверить, что именно с этого времени, от своей матери- басни, начинает зарождаться история.
В своем исследовании о греческих колониях Рауль Рошетт ни на мгновение не сомневается, что Ясон действительно существовал и поход аргонавтов в самом деле состоялся.
Ясон, а точнее говоря, Диомед, наследник трона Иолка, спрятанный своей матерью Алкимедой, чтобы избавить ребенка от преследований со стороны его дяди Пелия, воспитанный Хироном, обученный им врачеванию и получивший свое имя Ясон от греческого глагола taaSai («лечить»), покидает однажды кентавра и идет вопросить оракула, который дает ему приказ надеть наряд магнесийца, то есть шкуру леопарда, взять два копья и в таком виде явиться ко двору Пелия; Ясон переправляется через реку Энипей с помощью Юноны, принявшей облик старухи (Юнона переносит его на своих плечах); по дороге он теряет одну из своих сандалий — обстоятельство несущественное для него, но важное для узурпатора, которому этот же оракул посоветовал не доверяться тому, кто придет к его двору обутым только на одну ногу; Ясон требует у Пелия наследство своего отца; Пелий посылает Ясона в Колхиду за Золотым руном, которое перенесли туда по воздуху Фрике и Гелла, — такова легенда.
Ясон строит корабль и с отрядом решительных людей пускается в плавание по Черному морю; он поднимается вверх по Фазису, преследуя торговую цель: вероятно, у него было намерение купить тот золотой песок, который жители Колхиды собирали в Гиппусе и Фазисе, растягивая в них бараньи шкуры, задерживавшие самородное золото, — такова правда.
В Колхиде во времена Страбона еще сохранялись все постройки, свидетельствовавшие об этом походе, и мы уже говорили, каким образом предание о нем навсегда сохранилось в памяти народов.
При жизни Страбона равнина Колхиды еще называлась Арго, и Аргу, сыну Фрикса, приписывали возведение храма Левкофеи и основание Идеессы.
Однако, по всей вероятности, у аргонавтов была и другая цель, более высокая, хотя и близкая к первой: очистить Черное море от пиратов, орудовавших в его водах.
Именно это наполнило поход Ясона не только приключениями, но и благородством, что захватывало воображение поэтов.
Спустя сорок лет этот первый союз послужил образцом тому, что сложился для захвата Трои.
Тацит и Трог Помпей не ограничиваются рассказом о первом путешествии Ясона в Колхиду; они упоминают и о втором, в котором Ясон разделил между своими сподвижниками захваченные земли и основал колонии не только по берегам Фазиса, но и внутри страны, что превосходно соотносится с развалинами, носящими название замка Ясона, историю которого наш друг Лука так бесхитростно нам рассказал.
Впрочем, те же самые предания существуют на Лемносе, на берегах Пропонтиды и Геллеспонта; Синоп, как считается, построен прославленным вождем искателей приключений; название «Диоскуриада» явным образом указывает на присутствие Кастора и Поллукса среди аргонавтов. Один из мысов в Анатолии и поныне носит имя Ясона. Наконец, в Иберии, в Армении и даже в стране мидян города, храмы и всякого рода сооружения носили имя Ясона, и если следы их теперь изгладились, то лишь потому, что Парменион, друг, а прежде всего льстец Александра Македонского, опасавшийся, что славу победителя при Гранике, Арбелах и Иссе затмит слава аргонавтов, приказал уничтожить эти постройки, а заодно истребить поклонение Ясону, с давних пор существовавшее у варваров.
Это предание еще столь живо в краях, по которым мы странствовали, что многие знатные люди, носящие в Мингрелии, Имеретии и Гурии имя Ясон, настаивают на том, что они потомки героя или его сподвижников, и имеют греческий облик, подтверждающий это достославное происхождение.
Более того, взгляните в Парижском музее на статую Фокиона.
На нем плащ.
Так вот, грузинская бурка явно скроена по образцу этого плаща.
А что такое башлык, как не капюшон матросов, бороздящих Средиземное и Эгейское моря?
После того как померк этот яркий отблеск, озаривший на время Колхиду, она снова погрузилась во мрак.
Помимо колхов, историки помещают в этой области меланхленов, а также кораксов, или обитателей Вороновой горы, апсилов, мисимианцев и разные прочие племена, чьи имена нам почти так же неизвестны.
Но, оставив без внимания все эти непонятные имена народов, а скорее, сами эти непонятные народы, сделаем одно исключение для сваноколхов Птолемея, или соанов Страбона и Плиния.
Как говорят три этих историка, соаны еще во времена аргонавтов обосновались в горах Колхиды, выше города Диоскуриады.
Эти люди были чрезвычайно храбры, но и очень грязны, поэтому греки на своем красочном языке называли их фтирофагами, то есть «поедателями вшей».
Так вот, этот народ сохранился и поныне таким же, каким его описывали Птолемей и Страбон.
Возможно, он стал еще грязнее, и только.
Позднее мы расскажем несколько забавных историй, имеющих к нему отношение.
Женщины всей древней Колхиды прекрасны, я даже намеревался сказать, что они красивее грузинок, но вовремя вспомнил, что Мингрелия, Имеретия и Гурия некогда были частью Грузии.
Но какая здесь нищета, Господи Боже! Какая бедность!
Она доходит до того, что, по утверждению многих, добродетель самой добродетельной женщины, происходящей от Медеи, не устоит сегодня при виде золотой монеты.
Сваны, или сванеты, называющие себя «шнау», еще и сегодня самый бедный народ на Кавказе: не имея ничего для продажи, мужчины продают своих жен и детей.
Наряд их не что иное, как куча лохмотьев, обмотанных вокруг поясницы, ног и рук, и при этом все те, кто нам встречался, имеют вид богатых вельмож, которому позавидовали бы даже князья.
Возвращаясь в Кутаис, мы увидели молодого гурийского вельможу, одетого в черкесское платье; его сопровождали два нукера, которые носили на макушке очаровательную красную шапочку, шитую золотом и имевшую форму пращи.
Мы остановились, глядя, как они проезжают мимо.
Красивому молодому человеку не требовалось объявлять о своем звании: у него на лбу было написано, что он князь.
В Петербурге я имел честь познакомиться с последней владетельницей Мингрелии — княгиней Дадиан, лишенной русскими престола: было бы нелегко найти более великолепный образец красоты; рядом с ней находились четверо ее детей — все они были один красивее другого и вместе с матерью составляли ансамбль, достойный античности.
Когда я обратил внимание на очаровательную форму шапочки на голове у юного князя Нико, который был бы теперь мингрельским владетелем с собственной матерью в роли регентши, если бы русские не отобрали у него владения, мать сказала ему:
— Ты вполне можешь отдать свою шапочку, Нико, раз у тебя отобрали твою корону.
И юный князь подарил мне свою шапочку, которую я с нежностью храню в память о бедном ребенке, лишенном престола.
Мы возвратились в немецкую гостиницу; наши бумажные деньги были разменяны на звонкую монету, счет за проживание выставлен, а лошади приготовлены.
Отметим, кстати, что счет за один ужин и одну ночь, проведенную в гостинице, составил шестьдесят франков.
Мы явно начали возвращаться в цивилизованную страну: воры, изгнанные с больших дорог, сделались трактирщиками.
В тот момент, когда мы навьючивали наших лошадей, возникла огромная трудность.
У меня было с собой два больших сундука.
Никакая лошадь не в силах была бы поднять их оба вместе, но при этом каждый из этих сундуков служил противовесом другому.