Страница 71 из 122
Сам по себе ни один из них не смог бы сохранить равновесие на спине лошади.
Я заметил сани во дворе гостиницы и попросил хозяина продать их мне или дать напрокат.
Трактирщик не пожелал ни того, ни другого; тогда я призвал на помощь полковника Романова, и, хотя он уверял, что мне никогда не выбраться из мингрельской грязи, если я поеду на санях, ему удалось добиться, чтобы сани были даны мне напрокат за четыре рубля.
Муане выходил из терпения от всех этих задержек и вполне обоснованно заявлял, что мы никак не успеем прибыть в Поти к пароходу, отходящему 21 января. Как и он, я тоже стал беспокоиться по этому поводу, но бывают препятствия, преодолеть которые можно лишь ценой времени.
Занимаясь погрузкой своего багажа, я имел дело с одним из таких препятствий.
Чтобы успокоить Муане, я предложил ему уехать прежде меня, взяв с собой Григория, одну из навьюченных лошадей и проводника.
Сам же я намеревался поехать с санями и с семью или восьмью остальными лошадьми.
Прибыв на станцию, он и Григорий займутся ужином.
Я приеду туда позднее, как уж сложится, с остальным багажом и слугой-грузином, которого предоставил мне полковник Романов, чтобы я мог объясняться с моими ямщиками, поскольку грузин немного говорил по-французски.
Муане и Григорий отправились в путь.
Я потерял еще около часа на то, чтобы нагрузить сани и поменять обычное седло моей лошади на гусарское, данное мне во временное пользование полковником Романовым.
Наконец мне сообщили, что все готово. Я обнял полковника, сел в сани, поручив грузину держать мою верховую лошадь на поводу, и в свою очередь отправился в путь.
LVI. ДОРОГА ОТ КУТАИСА ДО МАРАНИ
Не проехав и одной версты, я уже дважды вывалился из саней.
Поскольку у меня не было никакого желания возобновлять те акробатические упражнения, каким мне пришлось предаваться накануне, я подозвал грузина и сел верхом на лошадь.
Вначале мы ехали по обширной равнине, следуя по дороге, к которой с обеих сторон прилегали канавы: они были наполнены водой, покрытой тонкой пленкой льда, а кое-где и слоем снега толщиной в несколько футов.
Эта равнина заканчивалась у леса, тянувшегося, по словам наших проводников, на двадцать льё. Во времена последнего царя, страстного охотника, лес этот строго охранялся как охотничий заповедник и предназначался для его развлечений; называется он Маглагским лесом.
Еще и сегодня, хотя теперь туда может войти с ружьем кто угодно, он, как уверяют, изобилует всякого рода дичью.
Однако эти заверения не смогли побудить меня вытащить охотничьи ружья, надежно привязанные внутри саней. Я видел уже столько дичи, от куропаток в Шелковой до фазанов в Ахсу, что мои охотничьи порывы полностью утихли.
Мы вступили в лес царя Соломона.
Ничто пока не оправдывало мрачных предсказаний полковника Романова. Дорога была если и не хорошая, то все же проезжая, и сани, после того как они освободились от моего веса, обременявшего их, вели себя довольно неплохо.
Мы проделали так почти шесть или восемь верст, двигаясь по просеке, которая была проложена посреди леса и с обеих сторон которой по-прежнему тянулись те же канавы, что и на равнине.
Вскоре, однако, дорогу начали перерезывать ручейки ключевой воды: одни текли поперек нее, стекая в канавы, другие — вдоль кюветов, следуя в том же направлении, что и я.
Мне подумалось, что это и есть та знаменитая река, о которой говорил полковник, но сократившаяся до размеров ручья.
Мало-помалу ручейки стали попадаться все чаще, и все эти маленькие водоносные жилы соединялись в одну большую артерию, постепенно вторгавшуюся в середину дороги и в конце концов соединившуюся с обеими канавами, края которых, прилегавшие к лесу, сделались при этом двумя берегами.
Но пока это скорее шло нам на пользу, чем становилось для нас затруднением: вода, которая текла чересчур быстро, чтобы замерзнуть, очищала землю от снега и грязи и покрывала ее тонким слоем мелкого галечника — по нему превосходно скользили сани, и он делал более надежным шаг моей лошади.
Так что я радовался этому непредвиденному обстоятельству, вместо того чтобы жаловаться на него. Не владея языком моих проводников, я не мог задавать им вопросы; что же касается грузина, которого беседа со мной явно не развлекала, то он все время старался держаться подальше от меня, чтобы не слышать моего голоса; впрочем, на несколько моих вопросов он ответил так невразумительно, что после двух или трех подобных ответов я полностью излечился от неуемного желания расспрашивать его.
В итоге мне пришлось взять себе в спутники, а вернее, в спутницы, собственную мысль, и я ехал, предаваясь мечтам, убаюкиваемый иноходью моей лошади.
Каждую минуту нас задерживало какое-нибудь происшествие: то, чаще всего, с плохо навьюченной лошади сваливался груз, падая в эту милую речку, становившуюся все шире и глубже; то сани не могли без помощи двух или трех наших проводников пройти через какое- нибудь трудное место.
И тогда приходилось снова вьючить лошадь, помогать саням преодолевать препятствие, а все это отнимало время: нам нужно было проехать двадцать четыре версты от Кутаиса до станции, а мы не проехали и двенадцати, хотя было уже четыре часа пополудни.
Так что я должен был не только потерять надежду прибыть в тот же день в Марани, но еще и считать себя счастливым, если не слишком поздно доберусь до Губис- Цхальской станции.
Река — ибо это более уже не была дорога, — по руслу которой двигались наши вьючные лошади, сани и я, становилась все глубже и, набирая глубину, теряла скорость, так что время от времени я стал слышать, как скрипит под копытами моей лошади ледяная корка.
Однако сани, шедшие впереди меня, чаще всего взламывали эту ледяную корку, и я продолжал ехать в воде, глубина которой, впрочем, пока не превышала восьми или десяти дюймов.
Вскоре, поскольку дно реки продолжало углубляться, а ее течение замедляться, корка льда стала толще и уже могла, по крайней мере кое-где, выдержать сани, которые в других местах проламывали ее и наполовину скрывались в воде.
Вначале я настроился следовать тем же путем, что и сани, но два или три раза моя лошадь упала, и мне пришлось отказаться от этого намерения; так что я ехал там, где более быстрое течение ручья не давало льду застыть.
Эта проталина оставляла мне дорогу шириной в два- три фута.
Кроме того, из снега, скатившегося с обоих склонов, местами тоже получалась проезжая дорога, но для этого нужно было приблизиться к лесу, и тогда мне приходилось беспрерывно остерегаться ветвей деревьев, хлеставших меня по лицу. Так что вскоре я возвращался к своей проталине, создававшей мне лишь одно достаточно серьезное неудобство: мои ноги мерзли от брызг, летевших из-под копыт лошади.
Дорога становилась все труднее, а день клонился к вечеру: было, наверное, уже пять часов дня, и у нас оставалось не более часа светлого времени.
В поисках более удобной дороги наши погонщики лошадей порой взбирались по одному из откосов наверх и шли под кронами деревьев, не встречая никаких помех, поскольку шедшие впереди них лошади прокладывали им дорогу, раздвигая собой ветви этого почти непроходимого леса.
Что же касается меня, то, хотя нижняя часть моего тела совершенно окоченела от холода, я продолжал следовать все той же дорогой, к великому отчаянию своей лошади, которая всякий раз, когда лед ломался у нее под ногами, пыталась отскочить в сторону и, если это ей удавалось, оказывалась на скользком льду, где тут же падала всем станом.
При этом я машинально расставлял свои ноги, лошадь поднималась, я кое-как снова обретал равновесие в седле и продолжал путь; если бы в одном из таких падений у меня сломалась нога, то, вероятно, я бы этого даже не почувствовал.
Эта тяжкая пытка продолжалась целый час.
Время от времени, при виде того, что сани довольно легко едут там, где моя лошадь идет с таким трудом, в голову мне приходила мысль спешиться и сесть в них, но как раз в ту минуту, когда я намеревался уступить одному из подобных искушений, сани опрокинулись и выбросили на самую середину ручья моего ямщика, настоящего сибарита, уже исполнившего то, что я лишь задумал сделать.