Страница 59 из 122
На это немец достаточно справедливо, по моему мнению, ответил, что в таком случае, раз мы имеем право на его сани, он имеет право на наши.
Так как у грузина, без сомнения, не было никаких разумных доводов, которые можно было привести в ответ, он их и не приводил, а продолжал выкладывать на снег поклажу потомка Арминия.
Дело, вероятно, кончилось бы довольно плохо, если бы в него не вмешался я.
По моим словам, станционный смотритель отбирал у немца сани потому, что ни наш тарантас, ни наша телега не могли ехать дальше из-за обилия снега и нам непременно нужно было двое саней, чтобы продолжать путь.
Но если тарантас не мог ехать дальше, то он, тем не менее, вполне мог вернуться в Тифлис, коль скоро он оттуда приехал.
Поэтому немец мог сесть в мой тарантас и отправиться в нем в Тифлис, что доставило бы ему удовольствие иметь экипаж более удобный, чем сани, и к тому же избавило бы его от необходимости разгружать и снова нагружать вещи на каждой станции.
Это предложение, как я и предвидел, произвело на разгневанного тевтонца такое же действие, какое, согласно пословице, производит небольшой дождь на сильный ветер; гнев его утих, он протянул мне руку, и мы расстались с ним лучшими друзьями на свете.
Он должен был передать экипаж в дом Зубалова; кроме того, письмо к Калино разрешало последнему сделать с тарантасом все что угодно, вплоть до того, что пустить его оглобли на топку, а кожаный верх — на сапоги.
Почтенный экипаж довольно пожил; как тарантас он оказал уже все услуги, какие только мог оказать: я проехал в нем почти три тысячи верст по таким дорогам, где французский экипаж не сделал бы и десяти шагов без того, чтобы не поломаться, и, если не считать его колеса, которое, не предупредив нас заранее, распрощалось с нами в Нухе, он ни на минуту не подводил нас.
Бог знает, какого возраста уже достиг бедный старик и сколько он уже прослужил до того, как я купил его за семьдесят пять рублей у астраханского почтмейстера!
Благополучно ли он доставил своего нового хозяина в Тифлис? Или, не чувствуя более, как кони Ипполита, руки, которая была ему привычна, он оставил его на дороге, воспользовавшись одним из тех предлогов, какие выставляют, а вернее, не выставляют старые экипажи?
Я ничего про это не знаю, но вполне вероятно, что он храбро преодолел все три перегона, ведь тарантасы — это колесные мастодонты, однако они так прочно построены, что пережили потоп и переживут, вероятно, Страшный суд.
Станционный смотритель, охваченный великой любовью к нам, не отпускал нас до тех пор, пока мы не получили от него наставления; за три дня до нашего появления здесь два казака вместе со своими лошадьми были застигнуты метелью в дороге, по которой нам предстояло ехать, и примерно в десяти верстах от станции и люди, и животные были найдены мертвыми.
Если бы что-нибудь подобное стало угрожать и нам, если бы на глазах у нас небо начало хмуриться, мы должны были укрыться в небольшой часовне, стоявшей в пятнадцати верстах от станции, слева от дороги; если бы мы уже миновали часовню, нам следовало распрячь шесть наших лошадей, а из двух наших саней устроить нечто вроде заслона.
По окончании метели мы снова пустились бы в путь.
Все это было крайне невесело, но еще больше печалило то, что было уже три часа пополудни и, по всей вероятности, мы не успевали прибыть на Чальскую станцию до наступления полной темноты.
Несмотря на все эти мрачные предположения, дорогу мы проехали благополучно. Ямщики показали нам место, где нашли тела двух казаков и их лошадей: это была небольшая лощина, тянувшаяся вдоль дороги. Казаки могли не знать дороги и сбиться с пути, а стоило им углубиться в эту лощину, похожую на ловушку для путников, как они были застигнуты там снежным вихрем.
Если бы не волки, которые разрыли снег, чтобы добраться до них и их лошадей, они, вероятно, были бы найдены лишь следующей весной.
Станция Чальская — просто прелесть:
— Что вы можете дать нам на ужин?
— Все, что вам угодно.
— Отлично! Есть у вас цыплята?
— Нет.
— Баранина?
— Нет.
— Яйца?
— Нет.
Эти расспросы продолжались бесконечно долго, но ответ на них звучал всегда один и тот же. Все продовольственные запасы наших хозяев заключались в черном хлебе, который мы не могли есть, и в фиолетовом вине, которое мы не могли пить.
Пришлось прибегнуть к собственным съестным припасам и к нашей походной кухне: к счастью, у нас еще оставалось несколько кусков колбасы и костяк индейки, который в другое время я не осмелился бы предложить даже волкам из той придорожной лощины; мы съели колбасу с кожурой и индюшатину с костями и если и не насытились, то хотя бы притупили голод.
В ту минуту, когда мы пили этот проклятый чай, приводивший меня в ярость, ибо его можно было отыскать везде и с ним русские обходятся без всего, меня известили, что какой-то офицер желает говорить со мной.
— Скажите ему, что если он пришел просить у меня ужин, то, откуда бы он ни явился, путь этот был проделан им напрасно.
— Нет, он лишь хочет засвидетельствовать вам свое почтение.
— Скудный десерт к скудному обеду!
Офицер вошел; это был очень любезный человек, как и почти все русские офицеры.
Ему стало известно, что я нахожусь на станции, и он не хотел уезжать, не повидав меня.
Он выехал из Тифлиса в два часа пополудни и, благодаря своему званию срочного курьера и превосходной плетке, настоящее назначение которой, по-видимому, ему было хорошо известно, сумел за шесть часов проехать то расстояние, на какое у нас ушло полтора дня.
Правда, багаж не обременял его саней: неожиданно получив приказ отправиться в Кутаис как можно скорее, он поехал в той одежде, какая на нем была, то есть в легкой фуражке и военной шинели.
Располагая этим весенне-осенним одеянием, он рассчитывал проложить проход в снегах Сурама, как это сделал Цезарь в горах Оверни.
Однако у него не было даже щита, которым победитель Верцингеторига разгребал перед собой снег, как это рассказано в его «Записках».
Госпожа де Севинье заболевала при мысли о том, что угрожает груди ее дочери, а я испытывал озноб при виде бедного замерзшего офицера.
Я дал ему одну из своих папах и набросил ему на плечи один из своих тулупов. В обмен он сообщил мне свое имя: его звали капитан Купский; мы условились, что в Кутаисе он оставит на почтовой станции мою папаху и мой тулуп.
Когда все между нами было договорено, он сел в сани и уехал, заправившись перед этим полдюжиной стопок водки.
Я еще стоял у ворот станции, где мы только что попрощались с ним, как вдруг послышался почтовый колокольчик.
Это, как всегда с опозданием, в свою очередь приехал наш друг Тимофей, но, к моему великому удивлению, теперь он приехал на телеге, а не на санях; как выяснилось, Тимофей замешкался настолько, что, прежде чем он выехал с Ксанской станции, туда прибыл капитан Купский.
Не зная, кого он ссаживает на дорогу, капитан, в соответствии с правами, предоставляемыми курьерской подорожной, поступил с Тимофеем так же, как мы, обладая подорожной с двумя штемпелями, поступили с немцем.
Он забрал у него сани.
Тимофей кое-как погрузил наши чемоданы на телегу и поехал на ней, рискуя застрять в снегу.
Тем не менее судьбе было угодно, чтобы он благополучно прибыл; правда, это произошло с задержкой на два часа, но то, что он вообще прибыл, было настолько удивительно, что его ни в чем не приходилось упрекать.
Однако это незначительное происшествие повлекло за собой огромные последствия.
LI «УТКИ РЕКУ ПЕРЕПЛЫЛИ!»
Мы выехали на другой день в девять часов.
Ночью я поднялся, обеспокоенный погодой: мне казалось, будто снег врывается в мои окна.
Но я ошибся.
Впрочем, мне никогда не доводилось видеть картину более унылую, чем зрелище Чальской станции той ночью.
Земля выглядела мертвой и покрытой огромным саваном; бледная луна, словно борясь со смертью, плыла по снежному океану; не слышно было никаких звуков, кроме доносившегося издалека рокота горного потока; время от времени безмолвие нарушалось пронзительным криком шакала или завыванием волка, а потом снова наступала гробовая тишина.