Страница 58 из 122
Кроме того, этот унтер-офицер должен был оказывать нам все те мелкие услуги, какие нам оказывал бы слуга.
Звали его Тимофей.
С точки зрения внешности унтер-офицер Тимофей был странным существом. На первый взгляд он казался толстым и ему можно было дать лет пятьдесят.
Но вечером, на станции, когда он снял с себя две или три шинели и тулуп, развязал башлык и отложил в сторону фуражку, выяснилось, что он тощий, как рыбий скелет, и ему никак не больше двадцати шести—двадцати восьми лет.
В умственном отношении это был круглый дурак, который, вместо того чтобы оказывать нам помощь, на протяжении всей дороги был нам в тягость из-за своей вялости и боязливости.
Уже на второй день он начал проявлять уровень своих умственных способностей, подтвердившийся в дальнейшем.
Я уже говорил, что мы поехали вперед, поручив ему охранять тарантас и телегу, которые везли больший груз, чем сани, и катили на колесах, а не скользили на полозьях, и потому могли следовать за нами лишь с отставанием.
Сани неслись как ветер, а потому, несмотря на пронзительный холод, от которого дыхание замерзало у нас на усах, мы находили такой способ езды более приятным по сравнению с тем, как нам пришлось ехать накануне, и проехали двенадцать верст менее чем за три четверти часа. Но когда эти двенадцать верст оказались позади, мы подъехали к берегу реки, первой из двух, упомянутых станционным смотрителем: она была меньшей из них и более легкой для переправы.
Тем не менее ямщик колебался, но при слове «Пошел!», повторенном два или три раза повелительным тоном, пустил тройку в воду; сани спустились туда в свою очередь, сильно встряхнув нас и обдав брызгами грязи. Вода поднялась до половины сидений, но, уцепившись в них руками, мы смогли удержать ноги на весу. Однако, вместо того чтобы попытаться решительно и храбро взобраться прямо на противоположный берег, ямщик направился по склону наискось, отчего сани наклонились на левую сторону, потеряли равновесие, и мы все трое оказались сбиты в одну кучу.
К счастью, мы находились уже на некотором расстоянии от реки и, вместо того чтобы упасть в воду, что неизбежно должно было бы случиться, опрокинулись в снег.
Все трое поднялись, отряхнулись и расхохотались. Каждый вновь занял свое место, и сани с прежней скоростью понеслись по дороге.
Подъезжая к Ксанской станции, мы оказались перед второй рекой: эта была посерьезнее. Здесь не было возможности совершить переправу, держа ноги на весу: как бы высоко мы ни держали их, вода все равно попала бы нам в сапоги.
Мы выпрягли лошадей, сели на них и верхом переправились через реку. Потом лошадей вернули на другой берег, ямщик снова запряг их и перевез сани порожняком, хотя и не посуху.
Мы были всего лишь в ста шагах от станции и проделали эти сто шагов пешком.
У ворот станции стояло великое множество телег и тарантасов, свидетельствуя о том, что снег сказал им то же, что Бог некогда сказал волнам: «Доселе дойдешь и не перейдешь».
Среди всех этих застывших в неподвижности телег и тарантасов виднелись нагруженные, но распряженные сани.
— Дурной знак, — произнес я, обращаясь к Муане.
И в самом деле, лошадей на станции не было. На этот раз нам сказали правду. Мы отправились в конюшни, обыскали все закоулки и не нашли ни одной тройки.
Станционный смотритель заявил нам, что он не ручается ни за что до двух часов дня, но в два часа наверняка сможет обеспечить нас по крайней мере двумя тройками.
Это был очень достойный по виду грузин: взглянув на нашу подорожную с двумя штемпелями, указанию совершенно особому и придающему такого рода дорожным документам название «подорожной по казенной надобности», пообещал нам, что мы будем иметь преимущество перед всеми проезжающими, за исключением срочных курьеров.
То, что я заметил распряженные сани, заставило меня настаивать на наших правах, а точнее, на наших привилегиях.
Впрочем, одно обстоятельство утешало нас в этой задержке: вполне воздавая Тимофею должное в отношении глупости, которой он был одарен от природы, я решил дождаться тарантаса и телеги, нагруженных всем тем, что я увозил с Кавказа по части оружия, тканей и
украшений; мне не хотелось, чтобы эти предметы, каждый из которых напоминал мне какого-нибудь друга, слишком отдалялись от моих глаз.
И потому в ожидании тарантаса и телеги я вошел в станционный дом.
Там мне удалось обнаружить хозяина распряженных саней. Это был немец, путешествовавший со своим слугой. Поскольку он едва говорил по-французски, а я вовсе не говорю по-немецки, беседовать нам было затруднительно.
Мы попытались поговорить по-английски, но тут имелось другое неудобство: я очень хорошо читаю по-английски, а говорю очень плохо. Тогда ему пришла мысль спросить меня, не говорю ли я по-итальянски.
Я ответил утвердительно.
Тотчас же он несколько раз прокричал: «Паоло, Паоло, Паоло!»
Паоло явился.
Я встретил парня словами «Venga qui!»[14], заставившими его сердце подпрыгнуть от радости: он не подошел ко мне, а подбежал.
Бедный мальчик был родом из Венеции. С характерным сюсюканьем уроженца лагун он принялся жаловаться на дороги, на холод, на снег, на реки, через которые надо было переправляться, и, наконец, на все прелести путешествия по Кавказу в январе. Но, как говорит Данте, для него было великой радостью слышать звук «si» своей пленительной страны.
Он признался, что вовсе не ожидал этого. Уже два или три года с ним этого не случалось. Он возвращался из Персии через Тавриз, Эривань и Александрополь. Они с хозяином смогли проехать через Александрополь, но, как он сказал нам, сообщение через Сурамский перевал было приостановлено.
То же самое написал нам начальник почты.
Паоло был охотник, и от самого Александрополя кормил себя и своего хозяина дичью, которую ему удавалось убить.
Однако он испытывал недостаток в дроби. Мы же, израсходовав всю свою дробь и забыв купить ее в Тифлисе, не имели возможности поделиться с ним своими запасами.
К счастью, перед отъездом я заготовил съестные припасы в достаточном количестве, чтобы добраться до Гори. В Гори нам предстояло пополнить их в доме у зятя Григория, начальника города.
Между тем ни наш тарантас, ни наша телега не появлялись, и в голове у меня промелькнула мысль, что они не смогли преодолеть крутой берег реки, где нас выбросило из саней.
Ничего не оставалось, как сесть верхом и отправиться на розыски двух наших экипажей. Сделать это вызвался Григорий; Муане, ставший страстным поклонником верховой езды, пожелал воспользоваться этой возможностью, чтобы немного погалопировать, и оба они отправились в ту сторону, где должны были находиться наши повозки.
Примерно через полтора часа я услышал звон колокольчиков; Муане и Григорий триумфально доставили оба экипажа.
Тарантас они обнаружили посреди реки, а телегу на противоположном берегу.
Тройка, запряженная в тарантас, оказалась недостаточно сильной, чтобы втащить его на береговой откос. У Тимофея же и у ямщика не хватило сообразительности, чтобы отпрячь лошадей от телеги и впрячь их дополнительно в тарантас, а затем, когда тарантас переправится на другую сторону, пойти за телегой, лошадям которой в свою очередь должна была помочь упряжка тарантаса.
Муане заставил привести в исполнение этот маневр; обе повозки одна за другой благополучно преодолели препятствие, каждая из них вновь обрела свою упряжку, и их колокольчики, звон которых усиливался с каждой минутой, возвещали нам, что они уже близко.
Повозки выехали из леса и остановились на берегу второй реки.
Здесь Муане повторил тот же маневр, оказавшийся столь успешным в первый раз, и, к изумлению Тимофея, все прошло как по маслу.
Внезапно мы были выведены из состояния озабоченности, вызванной этой новой переправой через Рейн, ужасающими раскатами самых звучных немецких ругательств. Они были адресованы нашим тевтонцем смотрителю Ксанской станции, грузину, который, имея на боку небольшой кинжал и обладая такой мощью, что у него хватило бы сил сдавить в каждой из своих рук по немцу такого роста, как наш, распорядился разгрузить его сани, чтобы, под тем благовидным предлогом, что сани полагается менять на каждой станции, отдать их нам.