Страница 57 из 122
Так что мы уезжали, оставляя его в состоянии, вызывавшем у нас тревогу.
Калино предстояло сопровождать нас до Поти. Какое-то время у меня была надежда увезти его с собой во Францию, но три письма, написанные им ректору, остались без ответа, а без разрешения на отпуск он не мог следовать за мной.
По возвращении в Россию ему грозило бы отправиться на Кавказ солдатом.
Так что в Поти, докуда он ехал с нами в качестве переводчика, ему предстояло оставить нас, чтобы вернуться в Тифлис, а из Тифлиса добраться до Москвы.
Чтобы добиться для него отпуска, я возымел мысль воспользоваться всемогуществом князя, но князь ответил мне, что русский университет, подобно нашему старинному французскому университету, имеет свои исключительные права и что он первый должен уважать их.
В полдень мы уже готовы были сесть в экипаж, как вдруг выяснилось, что хлопоты, связанные с погрузкой багажа в повозки, до такой степени поглотили наше внимание, что ни один из нас с утра ничего не ел.
Мы помчались в гостиницу «Кавказ», отстоящую от дома Зубалова на сто шагов, и стали поспешно завтракать.
В разгар трапезы хозяин заведения подошел ко мне и сказал, что два молодых армянина просят разрешения поговорить со мной.
Я перешел в соседнюю комнату.
Молодые люди были мне совершенно незнакомы.
Старший из них, несколько смущаясь и заметно волнуясь, изложил мне причину своего визита.
Оказалось, что его младший брат своими настоятельными просьбами убедил семью отпустить его во Францию для изучения там посреднической торговли.
Молодой человек говорил по-армянски, по-персидски, по-русски, по-турецки, по-грузински, по-немецки и по- французски.
Ему было восемнадцать лет. Это был красивый молодой человек, высокого роста, смуглый, похожий на античного Антиноя, с шапкой волос, опускавшихся, как и у того, до самых бровей.
Он намеревался совершить это путешествие с одним из своих друзей, но тот не сдержал слова, и в момент отъезда юноша оказался в одиночестве, будучи при этом таким же неопытным, как Иосиф, его соотечественник.
Брат пришел спросить меня, не могу ли я взять на себя труд отвезти молодого человека во Францию, с условием, разумеется, что тот примет участие в путевых издержках.
Мне сразу же подумалось, что, оказывая услугу этой семье, я окажу услугу самому себе. Тем не менее должен сказать, что я излагаю здесь обе эти мысли в том порядке, в каком они пришли мне в голову.
Молодой человек оказывал мне услугу, избавляя Калино от утомительной поездки и значительных издержек на обратном пути.
Кроме того, как переводчик он мог быть намного полезнее Калино, который изъяснялся только по-русски и по-немецки и которому предстояло бы, если бы он сопровождал нас, ехать по краям, где говорят лишь на грузинском языке и его наречиях.
Так что я принял предложение армянской семьи и с тяжестью на сердце сообщил моему бедному Калино, что наша разлука оказалась ближе, чем мы предполагали оба.
После чего я рассказал ему о том, что произошло.
Впрочем, это давало ему возможность приехать в Москву на двадцать или двадцать пять дней раньше, а если он на двадцать или двадцать пять дней раньше получит отпуск, то лишь скорее приедет в Париж, где, как у нас было условлено, ему предстояло снова присоединиться ко мне.
Мы обнялись, пролив по нескольку добрых дружеских слезинок, ибо сильно привязались друг к другу на протяжении четырехмесячного путешествия, которое не всегда было безопасным.
Затем я поднялся наверх, чтобы взглянуть еще раз на бедного Торрьяни. Он не узнавал и не слышал меня и даже не почувствовал, когда я поцеловал его в мокрый от пота лоб. Сойдя вниз, я поручил его заботам Фино, хотя моя просьба была совершенно излишней: Фино знал его гораздо раньше меня и был по-настоящему к нему привязан.
Затем я сел в экипаж. Молодой армянин обнял свою мать, все в последний раз обменялись рукопожатиями; Калино, со слезами на глазах, никак не мог сойти с подножки экипажа, в котором на место, так долгое занимаемое им, сел какой-то посторонний, какой-то чужой человек. Ямщики проявляли нетерпение, стоя на месте уже пять часов: нужно было расставаться. Фино, при всем своем консульском достоинстве, плакал. Наконец ямщики хлопнули кнутами, пятерка лошадей тронулась и экипаж загрохотал, проезжая под аркой дома. Узы новой дружбы, такой нежной, как если бы она началась в детстве, разорвались. Правда, еще долго слышались слова: «Прощайте, прощайте!»
Но мы свернули на другую улицу и больше уже ничего не видели и не слышали.
Теперь мы оказались разлучены так, как если бы одни уже были во Франции, а другие — в Тифлисе.
Бедный Тифлис! Я мысленно послал ему сердечное «прости» — мне так хорошо в нем работалось!
L. ТЕЛЕГА, ТАРАНТАС И САНИ
Мы выехали в воскресенье, 11 января по русскому календарю, или 23-го по-французскому. На пароход нам предстояло сесть 21 января, то есть 2 февраля по нашему стилю.
Наш выезд состоялся в два часа пополудни, но первые два перегона были легкими: они составляли тридцать шесть верст, то есть девять льё.
Мы надеялись проделать это расстояние за оставшееся время дня.
На первой станции я обнаружил, что Калино, у которого хранились ключи от всех моих чемоданов, забыл их мне вернуть.
Я написал ему записку с просьбой передать эти ключи почтовому курьеру, который в понедельник вечером отправится в Кутаис; от Тифлиса до Кутаиса двести сорок верст. Не приходилось сомневаться, что курьер, никогда не испытывающий недостатка в лошадях, догонит нас.
Я отмечаю подробность, связанную с ключами, не для того, чтобы утомлять читателя, а чтобы по тому, что за этим последовало, он мог судить, как работают в России государственные ведомства.
Письмо, присовокупив к нему рубль, я вручил казаку. Он сел на коня и на глазах у меня отправился в Тифлис.
Через полтора часа Калино должен был получить мое послание.
Мы продолжили путь. По мере того как мы все дальше продвигались в горы, снег падал все более густыми хлопьями. Спустилась ночь, но, поскольку мы ехали по равнине, темнота не помешала нам добраться до второй станции.
К этой второй станции вела дорога, которую мы уже проделали, направляясь во Владикавказ; иначе говоря, на восемнадцатой версте мы переправились через красивый мост, построенный отцом Зубалова, оставив по правую руку от себя развалины моста Помпея, а позади — мцхетскую церковь, где похоронены два последних грузинских царя.
После второй станции нам предстояло оставить дорогу на Владикавказ, уходящую направо в горы, и, повернув влево, следовать по дороге на Кутаис.
Это мы и проделали на другой день утром.
Однако станционный смотритель предупредил нас, что нам придется переправиться вброд через две реки. На Кавказе мосты считают излишеством, если вода не поднимается выше головы человека и ушей лошади. Он добавил, что вместе с седоками наш тарантас, нагруженный немалым числом ящиков, не сможет преодолеть здешние реки, берега которых обычно довольны круты. Так что нам следовало бы взять сани, чтобы облегчить тарантас.
Мы взяли сани. Теперь у нас было три экипажа и девять лошадей. К счастью, одна лошадь обходится в две копейки за версту, так что все вместе это стоило семьдесят две копейки, то есть примерно три франка за одно льё.
Упомянем одну подробность, о которой я забыл сказать в предыдущей главе.
В ту минуту, когда мы садились в экипаж, нам доставили письмо от начальника почты, призывавшего нас не уезжать, поскольку сообщение между Гори и Сурамом было прервано из-за большого количества выпавшего снега.
Однако этот совет не был принят нами во внимание.
Так что Муане, Григорий — так звали молодого армянина — и я двигались впереди, поручив охранять два наших экипажа, тарантас и телегу, унтер-офицеру, которого станционный смотритель попросил нас довезти до Кутаиса.
Взамен этой небольшой услуги, которую мы ему оказали, — лишний человек нисколько не увеличивал наших почтовых расходов — станционный смотритель оказал нам чрезвычайно большую услугу, предоставив возможность использовать одну и ту же телегу до Кутаиса, что избавляло нас от необходимости разгружать и снова нагружать наши вещи на каждой станции.