Страница 2 из 11
Суть конфликта заключалось в следующем. Инна заплатила три тысячи сразу, с тем, чтобы целый месяц звонить по мобильнику сколько угодно, то есть проводить соцопросы. Но неожиданно её отключили. Как оказалось, причём совершенно неожиданно для Инны, трепаться по мобильнику в течение месяца можно было сколько душе угодно, но только... не вести деловые переговоры. И самое интересное, Инна ведь сразу по-честному сказала, с какой целью хочет воспользоваться этой услугой. В общем, беспредел. А тут ещё Чевычелов, терпеливо ожидавший меня в редакции...
- Инна Николаевна, я вот тут подумал... - (Оказывается, всё это время он что-то замышлял). - Не написать ли мне о жизни в деревнях?
...И странно, как они узнали, что Инна, действительно, ведёт деловые разговоры, если соцопросы вообще можно отнести к таковым. Неужели прослушивают?..
- Нет, это не в нашу газету. Вы же знаете, наша специфика - криминал.
Отвязаться от Чевычелова не так-то просто. У Светки, бывшего замредактора, получилось бы в два счёта. Но Светка в декрете. Две недели назад родила мальчика - три восемьсот. Богатырь! И вот теперь, пока она не выйдет из декрета, мне приходится подписывать разные бумаги и вести деловые переговоры, причем, не по мобильнику, а tet - a - tet, что напрягает ещё больше, с такими вот занудами! Наш ответственный секретарь Новиков, конечно, умирает от зависти, такой уж у него характер. Пообщался бы денёк с Чевычеловым, стал бы реальнее смотреть на вещи. А так бесполезно доказывать, да и не надо.
- Сразу видно, вы родились в городе... - с сожалением произнес Чевычелов. - А я, знаете ли, в деревне...
- Я тоже в деревне...
Светка бы, точно, не допустила подобной глупости. Завязать разговор с Чевычеловым, значит, можно даже не надеться, что удастся развязать его в ближайшие, в лучшем случае, полчаса.
- Все великие люди родились в деревне, Ломоносов, Есенин... - глубокомысленно продолжал Чевычелов.
За нависшим многоточием, по всей видимости, должны были следовать наши с ним имена, пока ещё, правда, не вписанные в историю крупными золотыми буквами.
- Да... - с этим трудно было не согласиться.
А родилась я в деревне, можно сказать, по чистой случайности. Папа, инженер по образованию, после института попал по распределению (была тогда такая напасть) в Воркуту. А зимой там такой мороз, что беременная мама осталась пережидать холода в Брянской области. Там-то я и родилась.
Маму спросили в роддоме: 'Что писать? Воркута или Волжино?'. Мама подумала и решила: 'Пусть будет всё по - честному. Волжино значит Волжино'.
Но это так, небольшое лирическое отступление, которое к Генералу прямого отношения не имеет.
Чевычелов же родился в деревне вполне закономерно. Там жили его родители, его бабушки и дедушки.
- У нас вот деревня была - сорок домов, - вздохнул Чевычелов. - Теперь только один дом остался, с огородом и садом. Какой там сейчас белый налив!
При всей моей любви к белому наливу меня гораздо больше интересовала компания сотовой связи, кинувшая Инночку. Поэтому я принялась ритмично стучать по клавишам.
Однако Чевычелов не понимает таких тонких намёков.
- Хотите, напишем о заброшенных деревнях в соавторстве? - предложил Чевычелов воодушевлённо и неожиданно таинственно.
Ничего не скажешь, приятная перспектива - день в заброшенной деревне с занудой, да еще и страдающим манией величия! Если бы хотя бы он не проявлял ко мне интерес, как к женщине. И ему совершенно плевать на непробиваемую невидимую стену, которую, высокопарно выражаясь, я возвела между нами.
- Нас не интересует эта тема, - повторила я, на этот раз подчёркнуто холодно, но Чевычелов посмотрел на меня так, как будто я нанесла ему смертельный удар в спину, так что, тяжко вздохнув, мне пришлось добавить. - Но если только вы напишите о самогонщиках... Ну там, может быть, привлекли кого-то к ответственности. Или, наоборот, в деревне в каждом доме самогонный аппарат, и никому дела до этого нет.
- У нас и гнать самогон некому, - задумался Чевычелов. Видимо, под словом, 'деревни' он понимал одну-единственную, ту, в которой родился. - Один Генерал в деревне остался...
- Генерал? - слово 'генерал' прозвучало так неожиданно, что я оторвалась от компьютера. - Это прозвище?
Моя реакция подействовала на Чевычелова ободряюще.
- Прозвище, - закивал он головой, и прежде, чем я успела спросить, почему его так прозвали, предупредил мой вопрос. - Не знаю даже, почему его так прозвали. Сколько помню, 'генерал' да 'генерал'.
- Интересно... - Чевычелову всё-таки удалось разбудить моё профессиональное любопытство... - А почему он остался в деревне?
- Этого я не знаю... Деревня тем и известна, что живёт в ней испокон веков генерал, не то настоящий, не то какой-то преступник... А кто, зачем, откуда - Чевычелов развёл руками.
Непостижимым образом старые деревни всегда влекли меня, как будто здесь и только здесь можно было ухватить за хвост комету-прошлое, чтобы все убедились, она хорошее предзнаменование уже хотя бы потому, что, высоко летая, стремится к земле и безудержно, бесстыдно красива.
Наверное, поэтому мне нравится бывать в гостях у Леночки - Елены Дмитриевны Иваненко, нашего бывшего штатного переводчика. Да-да! У нас была и такая должность!
Говорят, вещи, всё, что нас окружает - продолжение нас самих.
Поэтому я люблю бывать у Леночки в гостях. Нет, 'люблю' не значит 'часто бываю'. Наоборот. Если бы я была у неё часто, это как пить каждый день розовое шампанское. Надоест или просто сопьёшься.
Праздник каждый день - уже не праздник, а 'день сурка'. А будни в таком случае становятся чем-то необычным, а значит, желанным, Праздником.