Страница 52 из 66
К тому же самые искренние антисемиты в Германии были так же и антидемократами, и авторитаристами. Отрицать важность авторитарных традиций и ценностей в немецкой политической культуре, одновременно доказывая вездесущность антисемитизма — это как настаивать, что стакан наполовину пуст, но отрицать, что он наполовину полон. Аргументы Голдхагена, если считать их валидными, больше подходят для немецкой политической культуры и подчинения авторитету, а не для антисемитизма в ней же.
Голдхаген заявляет, что социально-психологическая интерпретация «не исторична» и её последователи «подразумевают, что любую группу людей, независимо от их социума и системы ценностей, можно поставить в те же обстоятельства, и они будут действовать теми же путями против любой случайно выбранной группы жертв».644 Это серьёзная ошибка, которая путает экспериментальные исследования с последующим применением учёными полученных знаний. К примеру, целью эксперимента Милгрэма и Зимбардо состояла в изоляции переменных подчинения авторитету и адаптации к роли конкретным образом, при котором можно было лучше понять и исследовать динамику этих факторов в человеческом поведении. Устраивать подобные эксперименты, ставя сербов против боснийских мусульман или Хуту против Тутси, было бы нелепо, потому что исторически специфичная этническая вражда привнесла бы дополнительную влиятельную переменную, испортив весь результат.
Именно «не историчность» экспериментов и позволяет получить из них веские, валидные заключения. К примеру, позволило учёным выделить подчинение авторитету и адаптацию к роли в качестве влиятельных факторов человеческого поведения. В исторических ситуациях переменные нельзя изолировать, и акторы сами могут не знать о сложном взаимодействии факторов, формирующих их поведение. По моему мнению, подобные эксперименты незаменимы для работы с проблематичными доказательствами.
Раз за разом Голдхаген заявляет, что только его интерпретация — единственно верная — предполагает, что преступники рассматривали убийства евреев как необходимые и справедливые, тогда как «общепринятые объяснения» страдают от ошибочного предположения, что убийцы считали свои действия неправильными и были принуждены к убийству против своей воли. Это ошибочное представление чужой позиции и создаёт ложную дихотомию. Исследуя случаи «преступной покорности» во Вьетнаме, Кельман и Гамильтон выделяли спектр подчинения авторитету. Между теми, кто действовал из убеждённого согласия с ценностями режима с одной стороны, и номинальными исполнителями, действующими по принуждению, но не выполняющими приказы без надсмотра, есть и другие. Многие приняли и усвоили ожидаемую от солдата ролевую модель, по которой тот должен быть крепким и послушным, выполнять приказы государства независимо от самой сути этих приказов.645 Солдаты и полицейские вполне могут добровольно выполнять и имплементировать приказы, расходящиеся с их собственными ценностями даже без присмотра командиров точно так же, как могут добровольно следовать приказам и умирать, даже если умирать они и не хотят. Вещи, которые люди назвали бы неправильными и не стали бы делать по своей воле, но будучи солдатами и полицейскими и рассматривая действия как санкционированные государством, они могут не видеть в них ничего плохого.646 И люди могут менять свои ценности, принимать новые, не конфликтующие с их действиями, таким образом, становясь убийцами по убеждению пока убийства становятся рутиной. Взаимосвязь между авторитетом, ценностями и действиями не только сложна, но и не постоянна, она меняется со временем.647
Несмотря на заявление Голдхагена, социально-психологический подход не подразумевает, что идеология, моральные ценности и образ жертвы у преступника не имеют значения.648 Но этот подход однозначно не предназначен для сведения всех этих факторов в один единственный, к примеру, антисемитизм. Я согласен с Голдхагеном в том, что «„преступная покорность“ ... зависит от существующих благоприятствующих социальных и политических контекстов».649 Однако контексты неизбежно создают множество факторов помимо представлений преступников и идентичности жертв, а так же создают сложный и изменчивый спектр или диапазон реакций.
Подводя итоги, Голдхаген не подходит даже близко к аккуратному объяснению и затем «неоспоримо» опровергает несколько ключевых «общепринятых объяснений»,650 которые по его словам и не могут служить полным объяснением. Даже если пять из них Голдхагеном «неоспоримо» опровергнуты, мы не обязаны принимать его интерпретацию. Поиск понимания мотивации преступников Холокоста — это не ограниченный набор, задача учёных — не экзамен с несколькими вариантами ответов. Как минимум должен быть вариант «ничего из вышеперечисленного».
Во время всего спора Голдхаген заявлял, что его подход восстановил моральную сторону вопроса, упущенную другими историками. К примеру, в ответе на критику The New Republic он утверждает, что распознал «человечность» преступников. Его анализ «основан на понимании того, что каждый делал свой выбор как обращаться с евреями», что «восстановило идею личной ответственности». С другой стороны, он утверждает, что историки вроде меня «держат преступников на расстоянии вытянутой руки» и обращаются с ними как с «автоматонами или куклами».651
Такие заявления Голдхагена несостоятельны. Во-первых, социально-психологический подход, который он бесцеремонно отвергает, не считает личностей заменяемыми частями механизма и не отрицает культурные и идеологические факторы.652 Как отмечено выше, его утверждение «очевидной ложности»653 такого подхода основано на грубой карикатуре. Во-вторых, в вопросе «человечности» преступников и удерживании их «на расстоянии вытянутой руки», сам Голдхаген предостерегает других учёных от идеи восприятия немцев третьего рейха как «таких же как нас» и понимания того, «что их чувства хоть как-то похожи на наши».654 А его заявление об обращении с преступниками как с «ответственными за свои собственные решения» сложно принять с учётом его детерминистского заключения: «Во время периода нацизма и задолго до него, большинство немцев не могло быть с когнитивной моделью, отличной от принятой в их обществе ... что они не могли бы бегло говорить на румынском без опыта общения на нем».655
Моя же позиция, напротив, что социально-психологические теории предоставляют важное понимание поведения преступников, если основаны на допущениях о склонностях и предрасположенностях общих для человеческой природы и не исключают культурного влияния. Я верю, что преступники не только имели возможность выбора, но и использовали её различными способами, расходясь на спектр поведения от энтузиазма, выполнения долга, номинального или печального подчинения, до разной степени уклонизма. Какой из этих двух подходов, я спрошу, основан на человечности и индивидуальности преступников и раскрывает моральную сторону для анализа их выбора?
Полицейский Резервный Батальон 101 является репрезентацией «обыкновенных немцев», и «обыкновенные немцы» случайным образом в разные моменты их жизни стали «добровольными палачами» — в этом я с Голдхагеном согласен. Однако я не думаю, что его описание батальона репрезентативно. Он совершенно прав в том, что многие убийцы-энтузиасты, ищущие возможности убивать, находили удовлетворение в совершении кошмарных жестокостей и радовались своим делам. Слишком уж много пугающих примеров такого поведения можно найти в этой и других книгах. Но он принижает или отрицает другие слои поведения, важные для понимания внутренней динамики отрядов убийц в геноциде. Это вызывает сомнения в его оценке батальона, как единогласно поддерживающего и «гордящегося» своим участием в массовых убийствах.