Страница 51 из 66
«Когда люди Бекемейера находили евреев, они не просто убивали их, но в одном описываемом случае, они, или как минимум Бекемейер, сначала решили поразвлечься с жертвами:»
Затем он приводит прямую цитату из показания полицейского:
«До сих пор в памяти сохранился один эпизод. Под командованием сержанта Бекемейера мы конвоировали евреев в одно место. Он заставил евреев ползти по лужам и одновременно петь. Когда один старик уже больше не мог, к тому моменту эпизод с ползанием уже закончился, он застрелил его с близкого расстояния в рот ... »
После этого Голдхаген прерывает цитату и продолжает описание того же инцидента из показания последующего допроса:
«После того, как Бекемейер застрелил еврея, тот воздел руки будто обращался к богу и упал. Труп еврея просто оставили лежать. Мы о таком не беспокоились».
Насколько иначе звучало бы показание, если описание свидетеля не прерывалось бы, потому что после рассказа о застреленном в рот еврее, он продолжил: «Я сказал идущему рядом Хайнцу Рихтеру: „Хотел бы я избавиться от этого мусора“». И действительно, согласно показаниям тех же свидетелей, среди «круга товарищей» Бекемейер считался «мерзким мусором» и «грязным псом». Он был печально известен своим «насилием и жестокостью» к «полякам и евреям», и даже к своим людям.638 Говоря иначе, избирательно выбирая доказательства, Голдхаген на основе этого события рисует картину повсеместных жестокости и одобрения, тогда как полное показание демонстрирует жестокость особенно злобного и недолюбливаемого офицера СС, чьё поведение вызывает неодобрение его людей.
В отличии от Голдхагена, я предложил многослойную картину батальона. Разные группы вели себя по-разному: «охотливые убийцы» — чья численность со временем возрастала — искали возможности убивать и праздновали свои кровавые дела; самая маленькая группа в батальоне состояла из «не стреляющих». За исключением лейтенанта Бухмана, они не делали принципиальных возражений против режима и его политики; своих товарищей не упрекали. Они заявляли о своей «слабости» или говорили о себе как о родителях с детьми, пользовались политикой Траппа в батальоне по предоставлению освобождения от стрельб тем, кто «не был готов к этому».
Самая большая группа в батальоне делала то, что им скажут, не рискуя бросать вызов власти или казаться слабым, но они и не вызывались добровольцами и не радовались убийствам. Онемевшие и огрубевшие, они больше чувствовали к себе жалость из-за перепавшей им «неприятной» работы, а не жалость к своим обесчеловеченным жертвам. По большей части, они не думали, что делают что-то неправильное или аморальное, потому что убийство было санкционировано легитимной властью. Действительно, по большей части они не думали, точка. Как заявил один полицейский: «По правде, я должен сказать, что в то время мы вообще не задумывались. Только годы спустя мы по-настоящему осознали происходившее тогда».639 Помогало много пить: «большинство людей пило так много только лишь из-за многих расстрелов евреев — такая жизнь была невыносима на трезвую голову».640
То, что полицейские были «добровольными палачами» не означает, что они «хотели стать палачами в геноциде». Это, по моему мнению, важная черта или граница, которую Голдхаген постоянно размывает. Он так же постоянно представляет спор об интерпретации в форме ложной дихотомии: либо немецкие убийцы «находились на одной волне» с Гитлером в вопросе демонической природы евреев и, следовательно, верили в необходимость и справедливость массовых убийств, либо они должны были верить, что совершают величайшее в истории преступление. По моему мнению, большинство убийц нельзя описать такими полярно противоположными точками зрения.
В дополнение к многослойному представлению батальона, я предложил мультифакторное объяснение мотивации. Я отметил важность конформизма, социального давления товарищей, подчинения авторитету. И мне следовало сильнее подчеркнуть способность правительства к легитимизации. Я так же подчёркивал важность «взаимоусиливающего эффекта войны и расизма», в котором «годы антисемитской пропаганды ... слились с поляризирующем эффектом войны». Я утверждал, что «ничто не помогло нацистам вести расовую войну, как сама война», так как «дихотомия расового превосходства немцев и расовой неполноценности евреев, центральная для нацистской идеологии, легко сливается с образом Германии, осаждённой врагами». Для участия в геноциде обыкновенные немцы могли и не находиться «на одной волне» с гитлеровской демонизацией евреев — для трансформации их из «обыкновенных людей» в «добровольных палачей» достаточно комбинации ситуационных факторов и идеологического слияния статуса врага и обесчеловечивания жертв.
Голдхаген заявляет, что «у него не было выбора, кроме как принять» своё собственное объяснение, потому что оно «неопровержимо» и «громко» доказывает ложность «общепринятых объяснений» (принуждение, подчинение, социально-психологические наблюдения за человеческим поведением, личные интересы, ослабление и фрагментация личной ответственности). Это вызывает несколько проблем. Во-первых, «общепринятые объяснения» учёные не называют единственным достаточным объяснением для поведения преступников, но мультифакторным подходом, пренебрежительно называемый Голдхагеном «прачечный лист».641 Таким образом они не должны подходить под высокую планку «объяснения всего», которую Голдхаген ставит для своего объяснения. Во-вторых, заявить, что вы что-то «неопровержимо» доказали — значит задать высокую планку, до которой сам Голдхаген недотягивается. И в-третьих, даже доказательство исчерпывающей неправоты «общепринятых объяснений» не обязательно ведёт к принятию тезиса Голдхагена.
Давайте взглянем поближе на якобы опровержение Голдхагена двух так называемых общепринятых объяснений: немецкую склонность следовать приказам и общие черты человеческого поведения, изучаемые социальными психологами (подчинение власти, адаптация к роли, реакция на давление товарищей). Голдхаген резко отвергает идею, что склонность выполнять приказы и бездумное подчинение власти являются видными элементами немецкой политической культуры. В конце концов он упоминает, как немцы сражались на улицах Веймара и открыто презирали Республику.642 Однако один инцидент не делает историю страны и не характеризует её политическую культуру. Заявлять, что немецкая политическая культура не показывает тенденции к повиновению из-за столкновения в Веймаре — это тоже самое как заявить, что антисемитизм не был частью немецкой политической культуры из-за эмансипации евреев в Германии 19 века — идея, решительно отвергаемая Голдхагеном.
Ещё более важен исторический контекст неповиновения в Веймаре. Голдхаген указывает, что немцы повинуются лишь тому правительству и той власти, которую считают легитимной. Это действительно крайне важный момент, так как именно демократический, не авторитарный характер Веймара делегитимизировал его в глазах тех, кто презирал и атаковал его. Именно разрушение демократии и восстановление авторитаризма нацистами позволило поставить на первую роль долг государству, а не права человека. Это дало им легитимность и популярность среди значительного сегмента немецкого общества. Многие историки утверждают, что именно неполные и нерешительные демократические революции в Германии 1848 и 1918 годов открыли путь к реставрации и успешной авторитарной контрреволюции. Проваленная демократизация — не антисемитизм — решительно отличал немецкую политическую культуру от таковой в Англии, Франции и США.
Те же аргументы и доказательства, что Голдхаген цитировал как подтверждение повального антисемитизма и насаждения ненависти к евреям в Германии, можно использовать и для поддержки идеи, что Германия имеет сильные традиции авторитаризма и насаждения повиновения и антидемократического отношения. Все элементы, что сам Голдхаген цитирует как решающие для формирования политической культуры — образование, публичный диалог, законы и подкрепление институтами643 — работали на насаждение авторитарных ценностей в Германии задолго до того, как нацисты использовали их для постоянного насаждения антисемитизма.