Страница 50 из 66
Чтобы справиться с проблемой доказательной ценности619 показаний преступников, Голдхаген утверждает, что «единственная методология имеющий смысл — это отбросить все самооправдательные показания, не нашедшие подтверждения в других источниках».620 Голдхаген так же в курсе, что «искушение выбрать благоприятный материал из большого количества дел надо подавлять для избежания предвзятости в заключении».621 Он отстаивает, что в его методологии «такая предвзятость пренебрежительно мала».622
Но избежала ли на самом деле методология Голдхагена предвзятости? Что в применении стандарта Голдхагеном считалось самооправдательным показанием и не учитывалось? Является ли показание, в котором свидетель не «отдаёт свою душу, волю и моральную оценку» убийствам, «самооправдательным»?623 Говоря иначе, любые, расходящиеся с его гипотезой и не имеющие стороннего подтверждения (или подкрепления), показания не учитываются, а получить какие-либо сторонние доказательства душевного состояния, с учётом отсутствия писем и дневников того времени, практически невозможно. Как результат, Голдхаген остаётся лишь с остатком показаний, совместимых с его гипотезой, и выводы известны заранее. Методология, которая едва ли может подтвердить гипотезу для которой была создана — это не настоящая социальная наука.
Проблема детерминистской методологии осложняется ещё одной ошибкой Голдхагена в использовании доказательств, а именно в двойном стандарте, при котором он не применяет те же стандарты доказательств и высокий исключающий порог, когда жертвами являлись поляки, а не евреи. Кумулятивный эффект этих ошибок можно наглядно показать в сравнении наших оценок убийств Полицейским Резервным Батальоном 101 евреев Юзефуве и поляков в Тальчине и том же Юзефуве.
Согласно Голдхагену, в Юзефуве майор Вильгельм Трапп дал «пламенную речь», «призывая людей к убийству, взывая к их представлению о демонических евреях, которое было буквально у всех». Хоть Трапп и был «неловок» и «смущён», его речь раскрывает «его нацистское представление о евреях». Голдхаген признает, что «многие были потрясены, даже ненадолго подавлены убийствами», но предупреждает об «искушении» найти в показаниях людей какие-либо негативные реакции, помимо личной неприязни перед лицом литров крови и кишок.624
Что же осталось вне этой картины? Голдхаген, хоть и не в основном тексте, а в приписке, но признает, что один свидетель описывает Траппа «плачущим». Нет упоминания о других семерых, что описывали, как Трапп плакал или иначе физически демонстрировал беспокойство.625 Он не рассказывает о двух показаниях полицейских, открыто заявляющих, как Трапп рассказывал о приказах, пришедших сверху.626 Не было рассказано, как Трап в своей речи открыто дистанцировался от этих приказов.627 Он не упоминает показания водителя Траппа: «Говоря о событиях в Юзефуве, он позже сказал примерно следующее: „Если за это дело с евреями когда-нибудь придёт месть, то смилуйтесь над нами, немцами“».628 Якобы «пламенная речь», взывавшая к представлениям о демонах евреях, после проверки оказывается достаточно жалкой попыткой рационализировать необходимость вырезание евреев как военный ответ на бомбардировку женщин и детей дома в Германии. Повторяющиеся показания людей о том, как они были потрясены, подавлены, огорчены, унылы, поражены, разозлены и обременены — отвергнуты Голдхагеном как самооправдательные показания, описывающие «кратковременную» неприязнь.
Описывая первую казнь поляков в карательном расстреле в Тальчине, Голдхаген убеждает: «Этот показательный эпизод позволяет сравнить отношение немцев к полякам и евреям». В качестве доказательства он приводит цитаты всего двух свидетелей — одного, сообщившем о «плачущем» в Тальчине Траппе; и другом, утверждавшем, что «после этого часть людей заявило о своём нежелании участвовать в подобных миссиях в будущем».629 Иначе говоря, именно такие показания Голдхаген исключил или проигнорировал, когда описывал убийство батальоном евреев в Юзефуве. Теперь же они принимаются — даже если даны всего двумя свидетелями — для доказательства иного отношения немцев к убийству поляков.
В добавок к этому, двойной стандарт в выборке доказательств может быть замечен в анализе Голдхагена мотивов людей. Неспособность людей уклониться от убийств в Тальчине не рассматривается как доказательство желания убивать поляков, тогда как неспособность выйти вперёд в Юзефуве приводится как доказательство того, что они «хотели стать палачами в геноциде» евреев. Ничего кроме «кратковременной» слабости духа не находится в горе показаний о беспокойстве людей в Юзефуве, тогда как показания единственного свидетеля Тальчина якобы валидное подтверждение «очевидного нежелания и неприятия» убийства поляков.630
Можно и иначе увидеть двойной стандарт по отношению к жертвам полякам и евреям. Голдхаген цитирует многочисленные случаи беспричинного и добровольного убийства евреев как уместные для оценки поведения убийц, однако, такие же убийства поляков батальоном он игнорирует. Пока полицейские собирались сходить в кино в Ополе, пришёл доклад об убитом в деревне Нездув представителе немецкой полиции, и батальон послали провести карательный расстрел. В деревне остались только старые поляки, в основном женщины, а молодые все сбежали. Стало известно, что представителя не убили, а всего лишь ранили. Тем не менее члены Полицейского Резервного Батальона 101 расстреляли стариков и сожгли деревню, после чего отправились развлекаться в кино.631 Сложно увидеть подтверждение «нежелания и неприятия» убийства поляков в этом эпизоде. Умолчал бы об этом инциденте Голдхаген, если бы жертвы были евреями, и можно было легко выявить антисемитскую мотивацию?
Паттерн избирательного отбора доказательств632 можно увидеть и в изображении Голдхагена единомыслия среди людей. Член батальона лейтенант Хайнц Бухман был одним из тех, кто выразил принципиальный отказ участвовать в массовом убийстве и во всех связанных с этим задачах. Рассказывая о разнице в своём поведении и поведении капитанов СС Юлиуса Волауф и Вольфганга Хоффмана, Бухман нехотя сообщил, что ему было неважно повышение — у него было свой успешный бизнес. Волауф и Хоффман же стремились к карьере в полиции, «желали кем-то стать». Более того, он добавил: «В моем опыте ведения бизнеса, особенно с учётом его протяжённости за границу, я получил лучшее представление о вещах».633 Голдхаген быстро проскакивает мимо важного замечания Бухмана о карьеризме и его влиянии на мотивацию и истолковывает вторую часть заявления как то, что Бухман был единственным в батальоне, не подверженным немецким галлюцинациям и антисемитизму.634
Раз Бухман цитируется как главный свидетель единогласного антисемитизма в батальоне, не должны ли учитываться и его последующие заявления? Описывая реакцию товарищей на свой отказ от участия в действиях против евреев, Бухман рассказывает: «Среди моих подчинённых многие понимали мою позицию, но другие делали пренебрежительные комментарии обо мне и смотрели на меня свысока».635 Об их отношении к самим убийства, он заявлял, что «люди не занимались еврейским делом с энтузиазмом ... Они были очень подавлены».636
Последний пример избирательности в выборе доказательств. Голдхаген постоянно подчёркивает, что преступники «веселились», убивая евреев, и что эти «показания о разговорах, которые они вели на местах убийств, предполагают ... что эти люди в принципе одобряют геноцид и свои собственные действия».637 Типичный пример этого в его описании «охоты на евреев», проводимой отрядом сержанта Генриха Бекемейера в Ломазы после резни. Голдхаген пишет: