Страница 49 из 66
Тот факт, что нацистский режим изменил политику в сторону убийства всех евреев и изменил подход так, чтобы не убивать всех советских пленных показывает лишь идеологию, приоритеты и одержимость Гитлера и нацистского руководства, а не обобщённое отношение немецкого общества. Ошеломляющая смертность среди пленных советов в первые месяцы предполагает в первую очередь способность режима заставить обыкновенных немцев и дальше убивать бесчисленное количество советских заключённых, если бы цель не изменилась. Продолжившееся массовое убийство советов вплоть до весны 1942 года демонстрирует, что нельзя мгновенно остановить машину смерти и изменить поведение персонала, даже если есть приказ с самых верхов.
Можно найти много разных переменных — политика правительства, паттерны поведения и культурно насаждаемые образы — все они будут важны. И всё же, обосновывая немецкое поведение к евреям и остальным жертвам, Голдхаген в своей аргументации неадекватно разделяет возможные причины и факторы. Его настойчивое желание утвердить, что немецкое когнитивное представление о евреях является «единственным» аккуратным контекстом — и поддерживается в первую очередь его собственным подчёркиванием жестокости преступников.
Однако аргумент, что немецкая жестокость беспрецедентна и специфична именно для немцев, проблематичен по двум причинам. Во-первых, заявление Голдхагена об исключительности подобного основано на эмоциональном воздействии его повествования, а не на фактическом сравнении. Он предоставляет множество графических и леденящих душу описаний немецкой жестокости, а затем просто заявляет застывшему в ужасе читателю, что такое поведение явно беспрецедентно. Если бы это только было правдой. К сожалению, показания об убийствах, совершенных румынами и хорватами, с лёгкостью демонстрируют, как коллаборанты были не просто сравнимы, но и часто превосходили немцев в жестокости. Так же это игнорирует мириады других примеров не из Холокоста — от Камбоджи до Руанды.
Наоборот, он принижает жестокость нацистских убийств других жертв, в особенности немецких инвалидов, убийство которых немцы якобы не праздновали, совершали «хладнокровно» и применяли «безболезненные» методы.609 И всё же умственно отсталые стали первыми жертвами расстрельных команд Эйманн [Eima
Во-вторых, Голдхаген просто утверждает как интуитивно понятную истину, что такая жестокость может объясняться только когнитивным образом евреев, специфичным для немецкой культуры.612 Он вполне прав, что жестокость Холокоста — так ярко запечатлённая в памяти выживших — проблема, недостаточно хорошо рассмотренная учёными, но это не означает, что его собственная оценка мотивации верна. Интересно, что переживший Холокост красноречивый Примо Леви отчасти соглашается с Францем Штангелем, печально известным комендантом Треблинки, в возможном объяснении жестокости преступников. А именно в том, что полное обесценивание и унижение жертв привело к их обесчеловечиванию — так необходимому элементу жестокости и «подготовке тех, кому предстоит применять политику. Сделать то, что они сделали». Но мы можем понять расстройство Леви, что такое объяснение само по себе если и не неверно, тем не менее неполноценно. «Это объяснение не без логики», — он продолжает, — «но это воззвание к небесам, единственная польза от бесполезного насилия».613
И действительно, многие случаи жестокости превосходят какое-либо конструктивное объяснение. Фрэд Э. Кац [Fred E. Katz] выбрал другой подход, в котором утверждает, что в окружении постоянных убийств создание «культуры жестокости» — это «влиятельный феномен», предоставляющий множество форм удовлетворения — индивидуальная репутация и возвышение себя в глазах товарищей, избавление от скуки, чувство радости и веселья, артистичности и креативности. По крайней мере, для тех, кто выставляет напоказ свои беспричинные и изобретательные жестокости.614 Но мы всё ещё остались без ответа на вопрос, который не может быть решён простым утверждением: культура ненависти — необходимое условие для подобной культуры жестокости? Голдхаген задаёт важный вопрос. Я не думаю, что уже нашли удовлетворительный ответ на него.
Давайте обратимся к другому сравнению — обращение с евреями немцев и не-немцев. Для соблюдения стандартов социальной науки, немецкое поведение следует сравнивать с полным набором, или хотя бы с беспристрастной выборкой из стран участников Окончательного Решения. Вместо этого Голдхаген выбирает датчан и итальянцев в качестве стандарта для сравнения, что не является ни полным, ни случайным, ни беспристрастным выбором.615 На самом же деле его выбор всего лишь ставит вопрос редкости примеров датского и итальянского поведения против способности Германии найти союзников для своей кровавой деятельности буквально по всей Европе. Это не показывает исключительность обращения немцев с евреями, и уж тем более не доказывает, что в его основе лежит специфичный немецкий антисемитизм. В других случаях Голдхаген признает участие восточных европейцев в расстрельных командах и призывает к исследованию «комбинации когнитивных и ситуационных факторов», которые привели этих преступников к Холокосту.616 Он не объясняет, почему мультифакторное объяснение внезапно допустимо для восточной Европы, но не для Германии.
Кроме всего прочего, как я заметил на симпозиуме в Мемориальном Музее Холокоста США в апреле 1996 года617 , пример люксембуржцев в Полицейском Резервном Батальоне 101 предоставляет редкую возможность для сравнения людей в одной ситуации, но с разным культурным происхождением. Тогда как подобное лишь наталкивает на размышления, и не позволяет сделать решительные выводы, мне удалось отметить, подразумевая сильное влияние ситуационных факторов, что четырнадцать люксембуржцев вели себя по большому счёту точно так же, как и их немецкие товарищи. Голдхаген ответил, что четырнадцать люксембуржцев — слишком малое число, и из него нельзя сделать радикальный вывод. Однако сам он не стеснялся сделать радикальный вывод, основываясь на небольшом количестве охранников трудовых лагерей Флюгхафена [Flughafen] и Липова или марша смерти Хельмбрехтса.
Мои претензии к конструкции аргумента Голдхагена не опровергают саму его интерпретацию — они просто демонстрируют, что он не соблюдал стандартов к доказательству строгой социальной науки, которые он не только задал для себя, но и неоднократно заявлял, что остальные даже позорным образом их не понимают. Для демонстрации не только отсутствия неоспоримого доказательства в его интерпретации, но и ошибок, сделавших её неубедительной, нам стоит рассмотреть как он использует доказательства.
Голдхаген признает, что он начал с гипотезы, «что преступники были мотивированы принять участие в смертельном гонении на евреев из-за своих убеждений относительно жертв».618 Главный источник доказательства поведения и мотивации людей Полицейского Резервного Батальона 101 для проверки гипотезы — это послевоенные показания, собранные при судебном расследовании. Вопрос проблематичности таких послевоенных показаний преступников не является спорным для учёных — они сформированы как вопросами следователей, так и забывчивостью, подавлением воспоминаний, искажениями фактов, уклончивостью и лживостью свидетелей.
Однако моя позиция такова, что судебные показания Полицейского Резервного Батальона 101 качественно отличаются от большей части подобных показаний. Члены отряда были живы, более 40% (по большей часть рядовые, а не офицеры) допрошено способными и настойчивыми адвокатами следствия. Множество необычно ярких и детальных показаний выделяются на фоне так часто встречающихся формальных и откровенно нечестных. Сознавая субъективность и возможную ошибочность моих суждений, я тем менее думаю, что эта совокупность свидетельских показаний предоставляет историкам уникальную возможность исследовать проблемы с таких сторон, с которых другие показания не позволяют. В конце концов не случайно, что и я, и Голдхаген независимо друг от друга пришли к одним и тем же судебным записям.