Страница 48 из 66
Дэниэл Голдхаген недавно написал, что даже если он «не был полностью прав насчёт размаха и характера немецкого антисемитизма, это не значит, что он не прав» в его «заключении о ... преступниках и их мотивах».597 Центральным столпом интерпретации Голдхагена стоит идея о том, что люди не просто становились «добровольными палачами», но на самом деле «хотели быть палачами геноцида» (выделено автором) евреев.598 Они «утоляли свою жажду еврейской крови» со «смаком»; они «веселились»; они убивали «для удовольствия».599 Более того, «количество и степень жестокости и зверств, что немцы совершили над евреями также крайне характерно»; действительно, они «выделяются» в «длинных анналах человеческого варварства».600 Голдхаген твёрдо заключает, что «касаясь мотивации Холокоста, для большинства соучастников достаточно одного объяснения» — а именно «демонического антисемитизма», который «был обычной конструкцией в сознании преступников и немецкого общества в целом».601
В подтверждение своей интерпретации Голдхаген постоянно взывает к сознательному использованию тщательной методологии социальной науки как фактора, в первую очередь отличающего его работу от работ других учёных в области.602 Я хотел бы фокусироваться на двух аспектах аргумента Голдхагена для его интерпретации и оценить их по высоким стандартам тщательной социальной науки, которые он сам же и поставил: во-первых, конструкция и структура его аргумента, во-вторых, методология использования доказательств.
Тогда как большая часть книги Голдхагена сфокусирована на антисемитизме в немецкой истории и обращении с евреями во время Холокоста, неотъемлемой частью в основе конструкции его аргумента лежат два сравнения.603 Первое, немцев сравнивают с не-немцами в контексте обращения с евреями. Второе, немецкое обращение с жертвами евреями сравнивается с их обращением с жертвами не-евреями. Ставится цель установить, что только всепроникающий, элиминаторский антисемитизм, специфичный для немецкого общества, может объяснить резкие различия якобы проявляющиеся из этих сравнений.
С этой конструкцией целый ворох проблем. Для адекватной поддержки вторым сравнением своего аргумента, Голдхаген должен был доказать, что не только немцы обращались по-разному с жертвами евреями и не-евреями (с чем соглашаются буквально все историки), но и так же что для большинства соучастников их разное обращение фундаментально объясняется только антисемитской мотивацией, а не другими возможными объяснениями. К примеру, согласием с различными правительственными политиками в зависимости от групп жертв. Второе и третье тематические исследования «Добровольный палачей Гитлера» нацелены на доказательство этих двух пунктов. Голдхаген утверждает, что примеры еврейских трудовых лагерей Липова и Флюгхафена в Люблине демонстрируют, что немцы кроваво обходились только с еврейскими рабочими, без каких-либо сожалений и даже контрпродуктивно для экономики. Он утверждает, что пример марша смерти в Хельмбрехтсе демонстрирует, что евреев убивали даже тогда, когда был приказ оставить их в живых, и из чего он заключает, что мотивацией является не согласие с политикой государства или подчинение приказам, а глубокая персональная ненависть к евреям, пропитавшая всю немецкую культуру. И из всех этих примеров Голдхаген выводит, что беспрецедентная, продолжительная, всеобъемлющая жестокость, с которой немецкие преступники обращались с еврейскими жертвами, объясняется только лишь вышеуказанной причиной.
Одна из искупительных черт книги Голдхагена — это привлечение более широкого внимания к маршам смерти, но его попытка сделать обобщение из одного случая в Хельмбрехтсе неубедительна. Его красочное описание ужасного события не должно скрыть тот факт, что доказывая распространённость желания убивать евреев даже вопреки приказам, он не установил ни повторяемость события на других маршах, ни то, что подобное никогда не случалось с другими жертвами. Даже в своём собственном примере он признает, что охране приходилось останавливать местное немецкое население от предоставления еды и крова евреям, а немецких солдат от предоставления им медицинской помощи. Даже не рассматривался вопрос, а были ли те немцы типичными представителями немецкого общества, каковыми он считал охранников. Действительно, разительное отличие в поведение этих групп немцев должно подчеркнуть важность ситуационных и институциональных факторов, которые он отбросил.604
Точно так же можно найти и контрпримеры убийства не-евреев, даже несмотря на изменения в политике на высшем уровне и иррационального использования рабочих не-евреев. Только решив убить всех евреев Европы в октябре 1941-го, нацистский режим развернул на 180 градусов политику в отношении к советским военнопленным и приказал отныне использовать их для работы, а не просто оставлять умирать от голода, болезней и холода. Рудольфа Хёсса в Освенциме уведомили, что для строительства нового лагеря в Биркенау ему отправят большой контингент советских военнопленных — высокоприоритетная для Гиммлера задача. Если коротко, то и из экономических соображений, и по приказу вышестоящих следовало оставлять военнопленных в живых и отправлять на работы. Около 10 000 советов прибыли в Освенцим и отправлены в Биркенау в октябре 1941-го. К концу февраля — четыре месяца спустя — в живых остались только 945. Процент выживаемости — 9,5.605 Привычное и усвоенное поведение персонала концентрационного лагеря и использование ими работ для пыток и уничтожения, как и смертельные условия в Биркенау, не изменились внезапно от приказа Гиммлера использовать советских военнопленных для приоритетного строительства.
Как показал Майкл Тэд Аллен в своей диссертации о Главном Управлении Экономического Развития СС606 , в вопросе системы лагерей использование труда именно для наказания и пыток заключённых, а не продуктивности, стало культурой этого института задолго до того, как евреи стали значительной частью заключённых. Более того, любые попытки во время войны использовать труд концентрационных лагерей продуктивно спотыкались о сопротивление персонала лагерей, упрямо игнорирующих экономическую рациональность. Культуру этих лагерей оказалось сложно изменить, вне зависимости от того, кто в них содержался.
Что насчёт обращения с еврейскими рабочими в Биркенау в то время? Для сравнения, 7 000 молодых словацких женщин послали весной 1942 г. в главный лагерь Освенцима. В середине августа 6 000 выживших послали в Биркенау. К концу декабря — четыре месяца спустя — в живых осталось лишь 650. Сравнимый с цифрой выше процент выживаемости — 10,8.607 Говоря иначе, институциональные, ситуационные факторы и кровавая идеология, исходящая не только лишь из антисемитизма, за один и тот же период времени и в том же самом лагере привели к практически одинаковому проценту смертности и среди советских военнопленных, и среди словацких женщин евреев. И это несмотря на новое постановление правительства о судьбе военнопленных, и стоящую перед сотрудниками лагеря срочную экономической задачу.
Голдхаген на самом деле прав в том, что со временем обращение с советскими пленными изменилось, тогда как к еврейским, кроме как в мелочах, нет. Однако это лишь показывает, что несмотря на инерцию институтов и сложность смены паттерна поведения по отношению к советским военнопленным, политика правительства в конце концов в обоих случаях возобладала. Это не демонстрирует, как полагает Голдхаген,608 что судьба славян, таких как советские военнопленные, и евреев различалась в основном из-за культурно насаждённых отношений к этим двум группам жертв. Немцы ответственны за смерть около двух миллионов советских пленных за первые девять месяцев войны — это намного больше числа еврейских жертв к тому моменту. Процент смертности в этих лагерях намного превышал процент смертности в польских гетто до Окончательного Решения.