Страница 47 из 66
Что можно сказать о немецком населении в тридцатые годы в целом? Поддалось ли большинство волне антисемитизма нацистов? Лишь отчасти, согласно детальным исследованиям таких историков как Ян Кершоу, Отто Дов Кулька и Дэвид Банкир. Им удалось достигнуть удивительного консенсуса по этому вопросу.588 В периоде 1933-1939 гг. эти историки провели черту между меньшинством партийных активистов, для которых антисемитизм был высшим приоритетом, и большей частью немецкого населения. В отличии от активистов, большая часть населения не возмущалась и не требовала антисемитских мер. Однако тоже самое большинство «обыкновенных немцев» — которых Саул Фридлендер для контраста с «активистами» назвал «зрителями»589 — тем не менее приняли правовые меры режима590 , что привело к прекращению эмансипации евреев, выдворения их с общественных должностей в 1933-м, социальному остракизму в 1935-м и завершилось конфискацией их имущества в 1938-1939 гг. И всё же большинство критично относилось с «хулиганскому» насилию партийных радикалов против тех же немецких евреев, против которых они поддерживали гонения. Бойкот 1933 г., волны вандализма 1935 г., и тем более погром «Хрустальная ночь» [Kristallnacht] в ноябре 1938-го вызывали негативную реакцию у немецкого населения.
Однако самое главное — это образовавшаяся пропасть между еврейским меньшинством и остальным населением. Хоть последние и не мобилизовались вокруг резкого и яростного антисемитизма, они всё же становились всё более «апатичны», «пассивны» и «безразличны» к судьбе первых. Антисемитские меры, выполненные в организованной и законной манере, хорошо принимались широкой публикой по двум причинам: во-первых, такие меры поддерживали надежду на сдерживание насилия, которое немцы находили неприятным; во-вторых, теперь уже большинство поддерживало ограничение роли евреев в немецком обществе, а некоторые и её полное отсутствие. Это стало важным достижением режима, но всё равно не прокладывало путь, при котором «обыкновенные немцы» поддержали бы, а тем более и приняли бы участие» в массовом убийстве европейских евреев, при котором «зрители» 1938-го станут соучастниками геноцида 1941-1942 гг.
Что касается годов войны, то Кершоу, Кулька и Банкир не соглашаются по нескольким пунктам, но в целом признают, что антисемитизм «настоящих верующих» не был идентичен антисемитским настроям населения, и что обыкновенные немцы не разделяли геноцидальных взглядов режима. Банкир, никак не преуменьшая немецкий антисемитизм, писал: «Обыкновенные немцы знали как различить приемлемую дискриминацию ... и неприемлемый ужас геноцида ... Чем больше просачивалось новостей о массовых убийствах, тем меньше публика хотела участвовать в Окончательном Решении еврейского вопроса».591 Тем не менее, как подмечал Кулька: «Поразительно бездонное безразличие к судьбам евреев как к судьбам человеческих существ» давало «режиму свободно проталкивать радикальное „Окончательное Решение“».592 Кершоу подчёркивал это же в своей запоминающейся фразе «Дорогу в Освенцим построила ненависть, но проложило безразличие».593
Кулька и Родриг как и Кершоу использовали термин «безразличие», но беспокоились о его применении, так как чувствовали, что его недостаточно для описания интернализации нацистского антисемитизма среди широкой публики, особенно касаясь принятия «Окончательного Решения» еврейского вопроса в виде расплывчатого термина «устранение». Они предложили такое более морально тяжёлое определение как «пассивное соучастие» или «косвенное соучастие».594 Голдхаген же горячо объявляет сам концепт «безразличия», который он сравнивает с «отсутствием взглядов» и с «полным моральным нейтралитетом к массовой резне» — концептуально ошибочным и психологически невозможным. Для Голдхагена немцы не были апатичны и безразличны, но «безжалостны», «черствы» и «бессердечны», а их молчание следует понимать как одобрение.595 У меня нет проблемы с желанием Кульки, Родрига и Голдхагена использовать сильный, морально обвинительный язык для описания немецкого поведения. Но я не думаю, что выбор слов меняет саму суть точки зрения, предложенной Кершоу, Кулькой и Банкиром — а именно то, что полезно разделять ядро нацистов и население в целом в вопросе приоритета антисемитизма и стремлении их убивать. По-моему, Голдхаген подменяет понятия в своих определениях и неправильно интерпретирует значение молчания в условиях диктатуры. Он так же не учитывает, что понятие «безразличия» у Кершоу предвосхищает таковую в его собственной модели, когда Кершоу отмечает, что во время войны немцы вполне могли меньше любить евреев, и одновременно с этим больше пренебрегать ими.
По ещё двум пунктам мы с Голдхагеном соглашаемся. Во-первых, стоит рассматривать поведение и отношение обыкновенных немцев не только на домашнем фронте, но и на оккупированных территориях восточной Европы. Во-вторых, столкнувшись с задачей по убийству евреев, большинство обыкновенных немцев становились «добровольными» палачами. Если дома они были безразличны и апатичны, двуличны и бессердечны, то на востоке они были убийцами.
Однако мы расходимся в контексте и мотиве этого кровавого поведения. По Голдхагену, эти обыкновенные немцы, «вооружённые лишь кружащими в Германии идеями», до 1933-го не имевшие возможности для реализации себя, теперь «желали стать палачами в геноциде».596 По-моему, обыкновенные немцы в Восточной Европе принесли с собой набор ценностей, включавшие не только различные формы антисемитизма немецкого общества, раздуваемого режимом с 1933-го, но и многое другое. Как показали Брестский мир, кампании Фрайкоров и почти единогласное отрицание Версальского договора в немецком обществе циркулировало много различных идей: отказ принять вердикт Первой Мировой, имперские амбиции в Восточной Европе, немецкое расовое превосходство, злобный антикоммунизм. Я готов поспорить, что именно они являются общими между немецким населением и нацистами, а не антисемитизм.
Немцы в Восточной Европе трансформировались под влиянием событий и ситуаций 1939-1941 гг. сильнее, чем под влиянием диктаторства в 1933-1939 гг. Германия теперь воевала; более того, это была «расовая война» имперского завоевания. Эти обыкновенные немцы располагались на территории, где местные были объявлены «подчинёнными» и немецких оккупантов уверяли вести себя как «раса хозяев». И евреи на этих территориях не были ассимилированным средним классом немецких евреев, а странными и чуждыми Ostjuden — восточными евреями. В 1941-м добавились ещё два фактора: идеологический крестовый поход против Большевизма и «война на уничтожение».
Можно ли даже предположить, что не эти изменения в ситуации и контексте во время войны изменили поведение и отношение обыкновенных немцев в Восточной Европе, а только лишь когнитивное представление о евреях, имеющееся у всех немцев до 1933-го, лежит в основе их добровольного, а у некоторых и охотного участия в убийстве евреев?
В этом вопросе важно отметить, что перед имплементацией Окончательного Решения (сначала на советской территории во второй половине 1941 г., в Польше и остальной Европе весной 1942 г.), нацистский режим уже нашёл добровольных палачей на казнь от 70 000 до 80 000 психически и физически ограниченных немцев, десятков тысяч членов польской интеллигенции, десятков тысяч гражданских в карательных расстрелах и более чем двух миллионов советских военнопленных. Ясно видно, что к сентябрю 1939 г. режим обладал возможностью легитимизировать и организовать массовые убийства ошеломляющего масштаба, которые не зависели от антисемитской мотивации убийц и еврейской национальности жертв.