Страница 46 из 66
К концу столетия всё более расовый по своей природе немецкий антисемитизм стал неотъемлемой частью консервативной политической платформы и глубоко проник в университеты. Этот вопрос в Германии стал более важным для политики и политических институтов, чем в западных демократиях Франции, Британии и Соединённых Штатах. Однако это не означает, что антисемитизм Германии девятнадцатого века доминировал в политическом или идейном мире — консерваторы и узконаправленные антисемитские партии представляли собой меньшинство. Большинство же можно было найти в Прусском Ландтаге, проводящим дискриминационные законы против католиков в 1870-м и в Рейхстаге против социалистов в 1880-м. Эмансипацию евреев, составлявших менее одного процента населения и едва ли способных защитить себя от объединённой и одержимой ими Германии, никто не отменял. Если левые не выражали любовь к евреям, сопоставимую с ненавистью правых, то только потому, что для левых антисемитизм не являлся повесткой дня, а не из-за своего собственного антисемитизма.
Еврейский вопрос был лишь одним из многих даже для самых открытых консерваторов-антисемитов. Предположить, что они считали евреев опаснее Тройственного Союза за границей или социал-демократов дома — значит сильно исказить факты. Если и для консерваторов антисемитизм не был приоритетным вопросом или угрозой, то насколько же он был важен для остального немецкого общества? Как отметил Ричард Леви: «Можно составить убедительный аргумент, что [евреи] по большому счёту мало интересовали немцев. Ставить их в центр немецкой истории девятнадцатого и двадцатого веков — это очень непродуктивная стратегия».579
Для некоторых немцев, конечно, евреи всё же были главным приоритетом и страшнейшей угрозой. Антисемитизм немецких консерваторов на рубеже столетий хорошо подходит под представление Гэвина Ленгмюра о «ксенофобном» антисемитизме — негативном стереотипе, составленном из разных допущений, не описывающих настоящее еврейское меньшинство, но работающем как собирательный образ всех угроз и опасностей, находящихся вне понимания антисемитов (и не желавших понимать).580 Ленгмюр так же отмечал, что «ксенофобный» антисемитизм готовит прекрасную почву для роста фантастического или «химерного» антисемитизма — что Саул Фридлендер недавно назвал «искупительным» антисемитизмом.581 Если немецкий ксенофобный антисемитизм был частью политической платформы для важного сегмента политического спектра, «искупительные» антисемиты же с их «химерными» обвинениями — от того как евреи отравляют арийскую кровь до секретной еврейской всемирной конспирологии, стоящей за марксисткой революцией и плутократической демократией — всё ещё были нишевым феноменом.
Последствия травматического опыта Германии между 1912 и 1929 гг. — утеря контроля Рейхстагом правыми силами, военное поражение, революция, стремительная инфляция и экономический коллапс — трансформировали немецкую политику. Правый сектор вырос за счёт центра, а бывшие радикалы (или Новые Правые) росли за счёт традиционалистов (или Старых Правых). Соразмерно разросся и «химерный» антисемитизм — из маргинального до идейного движения, ставшего крупнейшей политической партией Германии летом 1932-го и её правящей партией шесть месяцев спустя.
Один лишь этот факт делает историю Германии и немецкого антисемитизма отличным от других стран Европы, но даже это стоит рассматривать в перспективе. На честных выборах нацисты никогда не получали больше 37% голосов — меньше, чем совместные голоса социалистов и коммунистов. Дэниэл Голдхаген правильно напоминает нам, что «нельзя из голосов сделать заключение об индивидуальном отношении к отдельным вопросам».582 Однако маловероятно, что он прав в своей оценке, когда утверждает, что большое количество немцев, голосовавших за социал-демократическую партию по экономическим соображением, тем не менее находились с Гитлером и нацистами «на одной волне» в вопросе о евреях. Хоть я и не могу это доказать, но я сильно подозреваю, что больше немцев голосовало за нацистов по причинам отличным от семитизма, чем немцев, кто считал антисемитизм важным вопросом, но всё же голосовавших не за нацистов. Ни сами итоги выборов, ни какая-либо их возможная интерпретация не предполагает, что в 1932-м большинство немцев было «на одной волне» с Гитлером в вопросе евреев или что «центральное место антисемитизма в мировоззрении, программе и риторике партии ... отражает саму немецкую культуру».583
Начиная с 1933-го все факторы, которым Голдхаген приписывает разрушение антисемитизма после 1945 г. — образование, общественный диалог и поддержка институтов — работали в противоположном направлении распространения антисемитизма среди немцев. И даже со значительно большем количеством усилий, в сравнении с послевоенным периодом. Может ли кто-либо сомневаться, что это оказало значительное влияние, с учётом растущей популярности Гитлера, режима и их успехи в экономике и внешней политике? Как Уильям Шеридан Аллен кратко подчеркнул, даже в крайне нацифицированном городе как Нортхайм, большинство людей «пришли к антисемитизму, потому что пришли к нацистам, но не наоборот».584 Более того, Голдхаген часто ссылается на подпольный доклад Сопаде585 в 1936-м. Он служит доказательством изменения немецкого отношения вслед за захватом нацистами власти, но не свидетельствует о ситуации до этого. «Антисемитизм без сомнения укоренился среди широкой публики ... Общий антисемитский психоз затронул даже вдумчивых людей, даже наших товарищей».586
Даже в период после 1933 года лучше всего говорить о немецком антисемитизме во множественном числе. Внутри партии действительно находилось ядро немцев, для которых евреи казались расовым врагов и главным приоритетом. Махровые «химерные» или «искупительные» антисемиты нацистского движения однако же различались в стилях и предпочитаемых действиях. На одной границе спектра стояли Штурмовики и подобные Штрейхеру — они жаждали погромов. На другой границе расположились расчётливые, интеллектуальные антисемиты, описанные Ульрихом Гербертом в его биографии Вернера Беста — тот выступал за более систематическое, но бесстрастное гонение.587
Как часть контрреволюции и движения по обновлению нации, консервативные сторонники Гитлера выступали за отказ от эмансипации и за сегрегацию евреев. Они стремились положить конец предполагаемому «чрезмерному» влиянию евреев на немецкую жизнь, хоть это и не было приоритетом, сравнимым со стремлением разрушить профсоюзы, марксистские партии и парламентскую демократию, или с перевооружением и восстановлением Германии в статусе великой державы. Они часто говорили об антисемитизме, но не были последовательны. Часть, как президент Гиндербург, хотели сделать исключение для евреев, которые проявили себя на верной службе отечеству. Церковь, конечно же, хотела исключений для обращённых евреев. По моему мнению, маловероятно, что консерваторы сами по себе двинулись бы дальше первых дискриминационных мер 1933-1934 гг., по результатам которых евреев выгнали из гражданской и военной служб, различных профессий и культурной жизни.
То, что консерваторы считали достаточным, нацисты едва ли могли назвать первым шагом — они намного лучше консерваторов понимали разницу между ними. Став соучастниками падения демократии, консерваторы имели возможность противостоять радикализации гонений евреев не сильнее, чем они могли требовать для себя тех прав, которых лишили других. И пока они оплакивали потерю привилегий и власти от рук нацистов, которым они сами же и помогли пробраться во власть, мало кто из них оплакивал или жалел о судьбе евреев. Конечно можно оспорить заявление, что консервативные союзники нацистов были «на одной волне» с Гитлером, но это совершенно точно не означает отрицание их презренного поведения и огромную ответственность за всё. Как и говорилось ранее, ксенофобный антисемитизм подготовил плодородную почву для химерного антисемитизма.