Страница 44 из 66
Подобная позиция не бросала вызов самооценке товарищей, а даже наоборот, легитимизировала и поддерживала их мысли о себе как о «крепких» и высшего качества людях. Это так же добавляло преимущество в отсутствии морального вызова кровавому режиму. Однако одновременно ставило новую проблему — ведь есть большая разница между «слабаком» и «трусом». Отсюда и отмеченное одним полицейском различие — в Юзефуве выйти сразу он не решился, но вышел из своей расстрельной команды после. Одно дело струсить и даже не попытаться, а совсем другое попытаться разделить бремя, но оказаться слишком слабым для него.560
Так что коварным образом, но отказники лишь поддерживали «мачо» достоинства большинства — согласно которым способность убить безоружного, гражданского, женщину, ребёнка якобы положительная черта — одновременно с этим не разрушая чувства товарищества в их расистском и враждебном мире. Многие пытались разрешить противоречие между своей совестью и нормами батальона: они не расстреливали младенцев на месте, но отправляли их на точку сбора; не устраивали расстрелы в патрулях, если среди них не находилось особенно рьяного товарища; приводили евреев на расстрел, но сознательно промахивались. Только особенно выдающиеся индивидуумы остались безразличны к упрёкам товарищей в «слабости» и смогли жить с тем фактом, что их не считают за «мужиков».561
Мы прошли полный круг взаимоусиливающего эффекта войны и расизма в сочетании с постоянными пропагандой и индоктринацией, отмеченного Джоном Доуэром. Для полицейских задачу по соответствию нормам ближайшего окружения (батальона) и общества в целом (нацистской Германии) упрощал повсеместный расизм и результирующее исключение еврейских жертв из «человечества». Здесь сошлись годы антисемитской пропаганды (а до нацистов десятилетия немецкого национализма) и поляризующий эффект войны. Центральная для нацистской идеологии дихотомия расового превосходства немцев и расово неполноценных евреев могла легко слиться с картиной осаждённой врагами Германии. Сомнительно, что большинство полицейских понимало или принимало теоретические основы нацизма на примере брошюр индоктринации СС, как и сомнительно, что у них был иммунитет к «влиянию времени» (снова используя выражение Дракера), постоянному декларированию немецкого превосходства и разжиганию презрения и ненависти к врагам-евреям. Ничто не помогало нацистам вести расовую войну, как сама война. В военное время, когда враг легко перестаёт быть человеком и теряет все соответствующие права, стало легко включить евреев в «образ врага», или Feindbild.
Примо Леви в свою последнюю книгу «Утонувшие и спасённые» включил эссе, озаглавленное «Серая Зона» — возможно его самое глубокое и крайне волнующее размышление о Холокосте.562 Он писал, что несмотря на наше врождённое желание чётко проводить грань между вещами, история «не может быть упрощена до двух лагерей — жертв и преступников». Леви громко заявлял: «Наивно, абсурдно и исторически неверно верить, что адские системы, подобные национал-социализму, чтят своих жертв; наоборот, они деградируют их, заставляют стать похожими на себя». Пришло время посмотреть на обитателей «Серой Зоны» не как на упрощённый манихейский образ жертвы и насильника. Леви концентрировался на «серой зоне коррупции и коллаборации», расцветающей среди самых разных жертв: от «карикатурной мании» низкоранговых исполнителей, пользующихся своей мизерной властью над заключёнными, до по-настоящему привилегированных рабочих Капо, свободных «совершать худшие злодеяния» просто по желанию, до ужасной судьбы зондеркоманд, что продлевали свои жизни, отправляя других в газовые камеры и крематории (создание и организация Зондеркоманд, по мнению Леви, было «наиболее дьявольским преступлением»). Леви в своём фокусе на «серой зоне» у жертв осмелился предложить, что такая зона покрывает и преступников. Даже такой человек СС, как Мюсфельдт из крематориев Освенцима — чей «дневной рацион усеян самодурством и капризностью изобретаемых им жестокостями» — не был «монолитом». Столкнувшись с шестнадцатилетней девочкой, чудесным образом пережившей газовую камеру, он ненадолго поколебался. В конце концов он всё же отдал приказ казнить её, но ушёл до того, как казнь привели в исполнение. Одно «мгновение жалости» недостаточно для «искупления» Мюсфельдта, заслуженно повешенного в 1947-м. И всё же это «хоть и на самую границу, но поставило его в серую зону, зону неопределённости, так отличающуюся от свойственных режиму террора и подобострастия». Идею Леви о серой зоне, охватывающей и преступников, и жертв, необходимо воспринимать с осторожной оговоркой. Убийцы и жертвы в серой зоне не отражение друг друга. Преступники не становились жертвами (как многие впоследствии заявили) в том же смысле, в каком жертвы становились соучастниками преступников. Отношения между ними не симметричны, а возможность выбора для этих групп полностью различается.
Тем не менее, спектр серой зоны Леви кажется применимым к Полицейскому Резервному Батальону 101. В нём точно было достаточно людей на «крайней границе» этой зоны. Приходит в голову Лейтенант Гнаде, кто торопился увести своих людей от казней в Минске — тот же человек, что потом научился наслаждаться ими. Как и многие другие полицейские, находившиеся в полном ужасе в лесах Юзефува, чтобы потом становиться добровольцами в расстрельные команды и «охоту на евреев». Они, как и Мюнсфельдт, судя по всему, испытывали «моменты жалости», но не поддавались им. На другой границе серой зоны даже такой ярый и открытый критик кровавых действий батальона как лейтенант Бухман, споткнулся минимум один раз. Незадолго до своего перевода, без защиты майора Траппа и получив прямой приказ местной Полиции Безопасности Лукува, он также повёл своих людей на место казни. В самом центре зоны стоит жалкая фигура самого Траппа, «рыдавшего как ребёнок», отправляя своих людей убивать евреев, и прикованный к постели капитан Хоффман, чьё тело восстало против страшных деяний его разума.
Поведение любого человека конечно же очень сложный феномен, а попытки историков «объяснить» его всегда несколько надменны. Попытку подвести какую-то черту под коллективное поведение пятисот человек сложно назвать чем-то иным, кроме как авантюрой. Что же тогда можно заключить? История Полицейского Резервного Батальона 101 вызывает сильное беспокойство. Это история обыкновенных людей, но не всех людей. Полицейские запаса столкнулись с выбором, и многие выбрали совершить ужасное. Но убийцы не могут быть оправданы идеей, что любой на их месте поступил бы так же, ведь даже среди них были те, кто отказался сразу или одумался потом. Ответственность человека в конце концов — личная ответственность каждого отдельного человека.
Однако коллективное поведение Полицейского Резервного Батальона 101 в тоже время имеет глубоко тревожащие последствия. Множество социумов «заражены» традициями расизма, угрозами войны или ощущением нахождения в осаде среди врагов. Каждое общество ставит людям в условие уважение и подчинение авторитету, и по-другому вряд ли общество может функционировать. Люди повсеместно ищут возможности для продвижения по службе. Сложность современного социума и вытекающая из него бюрократизация и специализация легко снимают с человека чувство личной ответственности за имплементацию различных политик. Буквально в каждом коллективе ближайшее окружение влияет на поведение каждого из его членов и устанавливает моральные нормы. Если люди Полицейского Резервного Батальона могут стать убийцами в таких условиях, то кто не может?
Послесловие
С момента выхода книги «Обыкновенные люди» шесть лет назад, её без перерыва разбирал и критиковал другой автор — Дэниэл Джона Голдхаген. Он не только писал на ту же тему — мотивацию обыкновенных» немцев, ставших соучастниками Холокоста — но так же отчасти основывал свои работы на тех же документах об убийцах в Холокосте, к примеру, послевоенных судебных допросах членов Полицейского Резервного Батальона 101.563 Конечно же, нет ничего необычного в том, что разные учёные задают разные вопросы, применяют разные методологии и приходят к разным выводам, даже работая с одними и теми же источниками. Однако редко когда так резко и состязательно спорят о различиях. Так же крайне редко, когда академическая работа становится межнациональным бестселлером, одновременно получая отзывы от крайне позитивных, до крайне негативных.564 Так критичный о моей работе профессор Голдхаген сам в итоге стал «мишенью». Если коротко, то критика Голдхагена моей работы и последующая полемика вокруг его собственной заслуживает своего «послесловия» в последующих изданиях книги «Обыкновенные люди».