Страница 40 из 66
Среди соучастников, конечно же, приказы традиционно были самым частым объяснением собственного поведения людей. Авторитарная политическая культура нацистской диктатуры, свирепо нетерпимая к открытому несогласию, вместе со стандартной военной необходимостью подчинения приказам и безжалостное насаждение дисциплины — всё это создавало ситуацию, в которой индивидуум «не имел выбора». Приказ есть приказ, они настаивали, и никто не ожидал неподчинения в этом политическом климате. Неподчинение точно означало концентрационный лагерь, если не мгновенную казнь, возможно и их семей тоже. Преступники нашли себя в ситуации невозможного «принуждения», так что не могут быть ответственными за свои действия. Так суд за судом говорили обвиняемые в послевоенной Германии.
Однако есть проблема с этим объяснением. По-простому, за последние сорок пять лет ни один адвокат защиты или обвиняемый ни в каком из сотен послевоенных судов не смогли документально подтвердить хотя бы один случай, когда отказ от выполнения приказа об убийстве невооружённого гражданского привёл к якобы неизбежному страшному наказанию.527 Наказание или порицание за такое иногда возникали, но никогда не были сопоставимы с тяжестью преступлений, которых людей просили совершить.
Вариация оправдания неотвратимым приказом — это «предполагаемое принуждение»528 . Даже если последствия неподчинения могли быть не такими и страшными, подчинившиеся люди могли в то время этого не знать. Они могли искренне верить, что у них не было выбора перед лицом приказа «убить». Несомненно, во многих отрядах ревностные офицеры запугивали своих людей зловещими угрозами. В Полицейском Резервном Батальоне 101, как мы видели, некоторые офицеры и унтер-офицеры, такие как Дракер и Гергерт, пытались заставить стрелять всех, даже если потом освобождали тех, кто не мог продолжать. Другие офицеры и унтер-офицеры, такие как Хоппнер и Остман, выбирали тех, кто был известен как «не стреляющий» и принуждали их к убийствам, иногда успешно.
Но, как правило, даже предполагаемое принуждение не работало в качестве оправдания для Полицейского Резервного Батальона 101. С того времени как майор Трапп, сдавленным голосом и со слезами на глазах, предложил извинить тех, кто «не был готов» в Юзефуве и защитил от гнева капитана Хоффмана первого человека, принявшего предложение, ситуация предполагаемого принуждения в батальоне не существовала. Последующее поведение Траппа, не только в освобождении лейтенанта Бухмана от участия в действиях против евреев, но и открытая защита человека, не делавшего секретом своё несогласие, лишь делает всё яснее. В батальоне появился набор неписаных «базовых правил». Для небольших расстрелов стрелки набирались либо из волонтёров, либо из тех, кто был известен как готовый убивать, либо из тех, кто просто не прилагал никаких усилий для сохранения безопасной дистанции в момент набора. На больших операциях те, кто не стал бы убивать, принуждению не подвергались. Даже офицерские попытки заставить кого-нибудь «не стреляющего» убивать могли встретить отказ, так как люди знали, что за офицерами стоит майор Трапп.
Все, кроме самых открытых критиков вроде Бухмана, участвовали в кордонах и захватах, но и в таких случаях каждый мог делать сам свой выбор — стрелять или нет. Показания наполнены историями людей, кто отказался подчиняться существующему приказу во время чистки и не стрелял в младенцев и пытающихся сбежать или спрятаться. Даже признавшие своё участие в расстрельных командах утверждали, что не стреляли в замешательстве и не шли в рукопашную во время чисток гетто или патрулей, когда никто не мог пронаблюдать их действия.
Если подчинение приказам из страха жуткого наказания — это невалидное объяснение, то что насчёт «подчинение авторитету» в более общем смысле, как его описывал Стенли Милгрэм — уважение просто как продукт социализации и эволюции, «глубоко укоренённая склонность в поведении» подчиняться указам тех, кто стоит выше в иерархии, даже до той поры, где приходится выполнять отвратительные действия в нарушение «общепризнанных» моральных норм.529 В серии его известных экспериментов Милгрэм тестировал способность индивидуума сопротивляться авторитету, который не поддерживался никакой угрозой или принуждением. Ничего не подозревающие волонтёры получали инструкции от «научного авторитета» в якобы эксперименте по обучению, в котором по актёрам-жертвам наносились ненастоящие, но всё усиливающиеся электрические удары. Актёры отвечали с аккуратно составленной «голосовой ответной реакцией» — растущей серией жалоб, криков о боли, просьб о помощи, и, наконец, роковой тишиной. В стандартном тесте с голосовой реакцией две трети испытуемых Милгрэма были «послушны», доходя вплоть до момента причинения экстремальной боли.530
Вариации эксперимента производили значительно разные результаты. Если актёр-жертва был закрыт так, что испытуемый не мог видеть или слышать ответа, подчинение было значительно выше. Если субъект мог и видеть, и слышать результат своих действий, согласие на экстремальные меры падало до 40%. Если субъекту приходилось трогать жертву-актёра, заставляя того прикасаться к электрической панели бившей током, подчинение падало до 30%. Если приказ отдавал человек не являющийся авторитетом, подчинение было нулевым. Если наивный тестируемый выполнял дополнительную или второстепенную задачу и лично не вызывал удары током, подчинение было практически полным. Для сравнения, если субъект был частью группы актёров, которые играли тщательно проработанный план по отказу от дальнейшего подчинения авторитетной фигуре, большинство субъектов (90%) присоединялись к этой искусственной группе и также выражали желание отказа. Если субъекту давали использовать электрошок на своё усмотрение, все, кроме нескольких садистов, использовали только минимальный ток. Находясь вне прямого надсмотра учёных, многие тестируемые «мухлевали»531 , используя меньшую мощность, чем им указывали, даже если не были способны открыто выступить против авторитета и покинуть эксперимент.532
Милгрэм привёл ряд факторов, которые следует учитывать для понимания неожиданно высокой степени убийственного подчинения не принуждающему авторитету. Эволюция благоприятствует выживанию людей, способных адаптироваться к иерархической структуре и организованной социальной активности. Социализация семьёй, школой и военной службой, а также целое множество вознаграждений и наказаний в социуме, подкрепляют и интернализируют склонность к подчинению. Вроде бы добровольное участие в системе власти, «выглядящей» легитимной, создаёт сильное чувство долга. Те, кто внутри иерархии принимают перспективу авторитета или «оценку ситуации» (в этом случае, важный научный эксперимент, а не причинение боли или пытка). Идея «верность, долг, дисциплина» требует компетентного исполнения в глазах авторитета и становится моральным императивом, переписывающим любое соотнесение себя с жертвой. Нормальные индивидуумы входили в «состояние агента» выполнения чужой воли — в таком состоянии они больше не ощущали персональной ответственности за последствия своих действий, а только за то, как хорошо они их выполняли.533
Попав в такую ситуацию люди сталкивались с серией «связывающих факторов» или «цементирующих механизмов», которые делали неподчинение или отказ ещё более сложными, а инерция процесса затрудняла любые новые или противоположные инициативы. «Ситуационное обязательство» или этикет заставляли отказ выглядеть неподходящим, грубым или даже аморальным нарушением обязательств, а социальная тревожность из-за возможного наказании за неподчинение служила дополнительным сдерживающим фактором.534