Страница 39 из 66
Последующие защитники психологического объяснения модифицировали подход Адорно, более открыто соединив психологические и ситуационные (социальные, культурные и институциональные) факторы. Изучая группу людей, добровольно вступивших в СС, Джон Штайнер заключил, что «процесс самоотбора к жестокости, судя по всему, существует».520 Он предложил идею «спящих» — определённых личностных характеристик, обычное не используемых, но существующих в склонных к насилию индивидуумах, которые могут быть активированы при некоторых условиях. В хаосе после Первой Мировой войны в Германии люди, высоко оценённые по F-шкале, были в непропорциональных количествах привлечены к национал-социализму, как к «субкультуре насилия», и в особенности к СС, которые предоставляли стимулы и поддержку для полной реализации их насильственного потенциала. После Второй Мировой такие люди вернулись к законопослушному поведению. Из этого Штайнер заключает, что «ситуация выступает в качестве непосредственного определителя поведения СС» при включении «спящего».
Эрвин Стауб согласен с идеей, что «некоторые люди становятся соучастниками из-за своих личностей; они „выбирают сами себя“». Но он делает вывод, что «спящие» Штайнера — крайне распространённая черта, и в исключительных ситуациях большинство людей имеет способности к экстремальному насилию и разрушению человеческой жизни.521 В самом деле, Стауб решительно подчёркивал, что «обыкновенный психологический процесс и нормальные, общие человеческие мотивации и некоторые базовые, но неизбежные склонности в человеческих мыслях и чувствах» являются «главным источником» способности людей к массовому уничтожению человеческих жизней. «Зло, растущее из обычных мыслей и совершаемое обычными людьми, является нормой, а не исключением».522
Если Стауб делает «спящих» Штайнера неисключительными, Зигмунт Бауман идёт ещё дальше и отрицает их как «метафизический костыль». По Бауману «жестокость социальная по своей природе больше, чем она характерологическая».523 Бауман заявляет, что большинство людей «проваливаются» в нишу, предоставляемую им обществом, и он очень критичен о любых намёках на то, что в людской жестокости виноваты «испорченные личности». Для него исключения — настоящие «спящие» — редкие индивидуумы, владеющие способностью сопротивляться авторитету и сохранять свою моральную автономию, и это не проявится пока не настанет время.
Те, кто ставит ударение на относительном или абсолютном превосходстве ситуационных факторов над индивидуальными психологическими характеристиками неизменно ссылаются на Стэндфордский эксперимент Филипа Зимбардо.524 Отсеяв всех, кто отклонялся от нормы градом психологических тестов, включая те, что измеряли «жёсткую приверженность общепринятым нормам и подчинённое, некритичное отношение к власти» (к примеру, F-шкала на «авторитарную личность»), Зимбардо случайным образом разделил гомогенную «нормальную» тестовую группу на охранников и заключённых, поместив их в симуляцию тюрьмы. Хотя физическое насилие было под запретом, в течении шести дней сложилась присущая тюремной жизни структура — в ней охранники оперировали сменами по три человека и были вынуждены изобретать пути контроля более многочисленной группы заключённых — и это привело к эскалации жестокости, унижения и обесчеловечивания. «Самым драматичным и беспокоящим для нас наблюдением стало то, с какой лёгкостью садистское поведение может быть выявлено в тех, кто не принадлежал к „садистскому типажу“». Зимбардо заключил, что одной лишь ситуации с тюрьмой было «достаточно для создания аномального, антисоциального поведения».
Возможно наиболее подходящим к этому исследованию Полицейского Резервного Батальона 101 является спектр поведений, открытый Зимбардо в его выборке одиннадцати охранников. Около трети оказалась «жёсткими и жестокими» — они постоянно изобретали новые способы домогательств и наслаждались своей полученной властью заниматься жестокостью и самодурством. Треть охранников была «жёсткой, но справедливой» — они «играли по правилам» и старались не обходиться плохо с заключёнными. Только двое (то есть меньше 20%) оказались «хорошими охранниками», не наказывавшими заключённых и даже оказывавшими им маленькие услуги.525
Спектр поведения охранников Зимбардо имеет неестественную схожесть с группами, выделившимися из Полицейского Резервного Батальона 101: ядро всё более увлечённых убийц, добровольно участвующих в расстрельных командах и «охоте на евреев»; большая группа полицейских, выполнявших расстрелы и чистки гетто, но не ищущих возможности убивать (и в некоторых случаях даже воздерживающихся, вопреки приказам и когда никто не видел); малая группа (меньше 20%) отказников и уклонистов.
В дополнение к этому заметному сходству между охранниками Зимбардо и полицейскими батальона 101, один фактор следует учесть при определении значимости «самоотбора» на основе психологической предрасположенности. Батальон состоял из лейтенантов запаса и тех людей, кого просто призвали после начала войны. Унтер-офицеры присоединились к Полиции Порядка до войны потому как надеялись на карьеру в полиции (в данном случае столичной полиции Гамбурга, а не политической полиции или Гестапо) или избежать призыва в армию. При таких обстоятельствах сложно представить какой-либо механизм «самоотбора», через который резервные батальоны Полиции Порядка могли бы привлечь необычно высокую концентрацию склонных к насилию людей. И действительно, если нацистская Германия предоставляла целый ряд карьерных путей, на которых насилие было санкционировано и поощрялось, то случайный набор из оставшегося населения — уже лишённого самых склонных к насилию индивидуумов — должен по идее предоставить ещё меньший чем в среднем процент «авторитарных личностей». Самоотбор на основе личностных характеристик, другими словами, мало что предоставляет для объяснения поведения людей Полицейского Резервного Батальона 101.
Если специальный отбор сыграл малую роль и самоотбор, судя по всему, никакую, что насчёт интересов и карьеризма? Признавшие своё участие в расстрельных командах не оправдывали свой выбор основываясь на карьере. Наоборот, вопрос карьеры лучше всего был артикулирован рядом тех, кто не стрелял. Лейтенант Бухман и Густав Майклсон в объяснении своего исключительного поведения отмечали, что в отличии от своих коллег, офицеров и товарищей, они имели вполне обустроенную гражданскую карьеру, к которой планировали вернуться, так что не беспокоились о негативных последствиях для дальнейшей полицейской карьеры.526 Бухман явно не желал, чтобы сторона обвинения использовала его поведение против защитников, так что он мог подчёркивать фактор карьеры как менее морально обвинительный для тех, кто действовал иначе чем он. Но на показания Майклсона подобный расчёт или сдержанность не влияли.
Помимо показаний тех, кто не задумывался о карьере, есть те, для кого это было важно. Капитан Хоффман — классический пример человека-карьериста. Лишенный трудоспособности психосоматическими болями в животе. вызванными, хотя бы отчасти и если не полностью, кровавой деятельностью батальона — он упорно старался скрыть своё заболевание от старших по званию, вместо попытки использовать его для уклонения от обязанностей. Он рисковал открытым подозрением своих людей в трусости в отчаянной попытке сохранить командование ротой. Когда он наконец был отстранён, он озлоблено протестовал такому развитию событий, угрожавшему его карьере. С учётом количества людей из Полицейского Резервного Батальона 101, оставшихся в полиции после войны, карьерные амбиции могли играть существенную роль для многих из них.