Страница 37 из 66
Немецкие полицейские описывали и другие примеры соучастия поляков. В Коньсковоле к одному полицейскому в кордоне подошла женщина, одетая как польская крестьянка. Поляки рядом сказали, что она была переодетой еврейкой, но полицейский все же её пропустил.502 Значительное число полицейских рассказывало о поляках, что арестовывали и удерживали евреев до того, пока не прибудет немецкая полиция и не расстреляет их.503 Только один свидетель, однако, рассказал о польском полицейском, сопровождающем немецкий патруль и принимавшем участие в двух расстрелах.504 К моменту прибытия полиции евреи часто оказывались уже побитыми.505 Для сравнения, Тони Бентхейм вспоминал что случилось, когда польская полиция в Комарувке доложила о захвате четверых евреев. Дракер приказал Бентхейму расстрелять их. После того как он отвёл евреев на кладбище, где планировал самостоятельно застрелить всех четверых, его пистолет-пулемёт заклинило, и тогда он спросил польского полицейского: «не хочет ли он заняться этим. К моему удивлению, однако, он отказался». Бентхейм воспользовался пистолетом.506
Немецкие описания польского соучастия не ложны. Трагично, но такое поведение, что они приписывали полякам, подтверждается в других показаниях и случалось слишком уж часто. Холокост, в конце концов, история с малым количеством героев, но с большѝм количеством преступников и жертв. Что не так с немецкими описаниями, так это многогранное искажение перспективы. Почти все полицейские молчали о помощи поляками евреям и следовавшим за этим немецким наказанием . Почти ничего не было сказано о немецкой роли в подстегивании польского «предательства», которое полицейские так лицемерно осуждали. И никто не отметил тот факт, что большая часть кровавых вспомогательных отрядов — печально известных Хиви — не набиралась из польского населения, в отличии от других национальностей повсеместно антисемитской восточной Европы.507 В каком-то смысле, тем самым, комментарии немецких полицейских раскрывают больше о них самих, чем о поляках.
Глава 18
Обыкновенные люди
Почему большинство людей в Полицейском Резервном Батальоне 101 стали убийцами, тогда как лишь меньшинство — может быть десять процентов, но точно не больше двадцати — не стали? Приведён целый ряд объяснений для такого поведения: ожесточение войной, расизм, разделение и рутинизация труда, специальный отбор людей, подчинение приказам, почтение к власти, идеологическая индоктринация и конформизм. В той или иной степени каждый из этих факторов применим, но все только с оговорками.
Войны всегда сопровождались зверствами. Как писал Джон Доуэр в своей замечательной книге «Война без жалости: Раса и Власть в тихоокеанской войне»508 , „ненависть на войне“ стимулирует „военные преступления“509 . Главным образом, когда глубоко укоренившиеся негативные расовые стереотипы добавляют к ожесточению, присущему отправке вооружённых людей на убийство друг друга в огромных масштабах, хрупкая завеса военной конвенции и правил боя всё чаще и порочнее нарушаются всеми сторонами. Из чего вытекает разница между обычной войной — между Германией и Западными союзниками, к примеру — и «расовыми войнами» недавнего прошлого. От нацистской «войны на уничтожение» в Восточной Европе и «войны против евреев» к «войне без жалости» в тихом океане и недавней вьетнамской, солдаты слишком часто пытали и вырезали безоружных гражданских и беззащитных пленников и совершали неописуемое количество других зверств. Записи Доуэра о целых подразделениях американцев в тихом океане, открыто хвастающихся политикой «пленных не берём» и повседневно собирающих части тел солдат Японии как боевые трофеи — леденящее кровь чтение для любого, кто самодовольно предполагает, что военные преступления — это монополия нацистского режима.
Война, особенно расовая война, ведёт к ожесточению, что ведёт к зверствам. Эта общая черта, можно сказать, присуща всем от Бромберга510 и Бабьего Яра, до Новой Гвинеи и Манилы и Сонгми. Но если война, особенно расовая война, являлась незаменимым контекстом, в рамках которого действовал Полицейский Резервный Батальон 101 (что я действительно буду утверждать), как многое объясняет идея военного ожесточения в поведении полицейских в Юзефуве и после него? В частности, где провести грань различия между разными военными преступлениями или мышлением людей, совершающих их?
Многие самые печально известные военные преступления — Орадур-сюр-Глан и Мальмеди, японские зверства в Маниле, американские казни заключённых и надругательства над трупами на множестве тихоокеанских островов, резня в Сонгми — включали в себя что-то вроде «боевого безумия». Приученные к насилию солдаты, выработавшие толерантность к отнятию человеческой жизни, озлобленные своими собственными потерями, расстроенные упорством коварного и кажущегося им «не человеком» врага — иногда эта смесь взрывалась, а иногда находила выход в виде мести при первой же возможности. Хотя злодеяния такого типа слишком часто игнорировались, одобрялись или тактично (а иногда открыто) поощрялись элементами командной структуры, они все же не становились частью официальной политики правительства.511 Несмотря на полную ненависти пропаганду каждой нации и экстремальную риторику многих лидеров и командиров, такие зверства все ещё представляют собой нарушения дисциплины и цепочки командования. Они не становились «стандартной процедурой оперирования».
Зверства другого рода — без «боевого бешенства», но с полностью выраженным одобрением официальных представителей правительства — совершенно точно «стандартная процедура оперирования». Огненные бомбардировки немецких и японских городов, порабощение и убийственно жестокое обращение с иностранными рабочими в немецких лагерях и заводах или на железной дороге Сиам-Бурма, карательные расстрелы сотен гражданских за каждого убитого партизанами немецкого солдата в Югославии и восточной Европе в целом — всё это не было спонтанным проявлением накопленной ярости или жестокой местью огрубевших людей, но методично исполняемыми политиками государств.
Оба этих вида преступлений совершались в контексте жестокостей войны, но люди, выполнявшие всё это в стиле «зверства как политика» имели совершенно иное душевное состояние — они не действовали из бешенства, озлобления и расстройства, но с расчётом. Совершенно ясно, что члены Полицейского Резервного Батальона 101 в своей имплементации нацистской политики по уничтожению европейских евреев принадлежат ко второй категории. За исключением нескольких ветеранов Первой Мировой и нескольких переведённых из СССР унтер-офицеров, люди батальона не видели ни одной битвы и не встречали ни одного врага. Большинство из них не стреляло из злости и не было под обстрелом, а тем более не теряло товарищей. Таким образом, огрубение войной через сражения не стало тем опытом, что повлиял на поведение полицейских в Юзефуве. Однако с началом убийств люди всё же начали ожесточаться. Как и в боях, ужасы первого столкновения стали рутиной, а убийства давались всё легче. В этом смысле, огрубение не было причиной, но результатом поведения этих людей.
Однако контекст войны точно стоит рассматривать и в более широком смысле, чем только лишь как основу вызванных битвами ожесточения и безумия. Война, борьба между «нашими» и «вашими», создаёт поляризованный мир, в котором «враг» легко объективизируется и исключается из человеческого сообщества и обязательств к нему. Война — это продуктивная среда, в которой правительство может принять «зверства как политику» и едва ли встретить препятствия в её имплементации. Как заметил Джон Доуэр: «Обесчеловечивание других вносит неоценимый вклад в психологические дистанцирование, что облегчает убийства».512 Дистанцирование, а не безумие и ожесточение — это один из главных ключей к пониманию поведения Полицейского Резервного Батальона 101. Война и негативные расовые стереотипы были взаимодополняющими факторами в этом дистанцировании.