Страница 36 из 66
Другие еврейские жертвы, получившие персональность в глазах немецких полицейских — это те, кто работал на них, в частности на кухне. Один полицейский вспоминал закупку дополнительных рационов для еврейских рабочих под своим присмотром в Лукуве, потому что «евреи практически не получали еды, хоть они и работали на нас». Тот же человек утверждал, что позволил сбежать жене главы еврейской полиции гетто, когда то подверглось зачистке.487 В Мендзыжеце работник кухни во время облавы умолял другого полицейского спасти его мать и сестру, так что тот привёл их на кухню.488 Во время сентябрьских расстрелов в Коцке полицейский встретил плачущую еврейку и тоже отправил её на кухню.489
Тонкая связь, сформировавшаяся между полицейскими и их еврейскими работниками кухни, редко спасала жизни последним. Когда две работницы не явились на смену во время депортаций из Лукува, один полицейский пошёл на точку сбора. Там он нашёл их обеих, но ответственный член СС отпустил лишь одну. Немного спустя забрали и её.490
Самыми яркими из всех воспоминаний для полицейских стали не те случаи, где они спасали еврейских работников, но где им предстояло лично участвовать в казни. В Пулавы капитан Хоффман в свою спальню вызвал капрала Неринга*, дал в подарок хорошее вино и сказал отправиться на сельскохозяйственное поместье, которое тот ранее охранял, и застрелить рабочих-евреев. Неринг пожаловался на это назначение, потому как «лично знал» многих работников, но тщетно. Он и его отряд разделили ответственность с офицером Жандармерии и его четырьмя или пятью людьми, расположенными в Пулавы. Неринг поведал офицеру, что многие евреи были ему знакомы и он не мог принять участия в казни. Более любезный чем Хоффман, офицер отправил своих людей заниматься расстрелами самостоятельно, так что присутствовать Нерингу не пришлось.491
В Коцке две еврейские работницы кухни — Блюма и Рут, попросили помощи в побеге. Один полицейский сказал им что это «бессмысленно», однако другие помогли.492 Две недели спустя полицейские в одном убежище нашли Блюму и Рут вместе с дюжиной других евреев. Один полицейский узнал их и попытался было уйти, так как знал что предстоит. Вместо этого ему приказали застрелить евреек, но он не подчинился и всё же ушёл, однако всех евреев убежища, включая бывших помощниц на кухне, расстреляли.493
В Комарувке второй взвод второй роты Дракера имел в своём распоряжении двух работников кухни, известных как Ютта и Гарри. В один день Дракер объявил, что они больше не могут оставаться и ничего не остаётся, кроме как застрелить их. Несколько полицейских вывели Ютту в лес и поболтали с ней прежде чем застрелить со спины. Вскоре Гарри застрелили выстрелом в затылок из пистолета, пока тот собирал ягоды.494 Полицейские явно предпринимали дополнительные шаги для расстрела тех, кто готовил им еду и кого они знали по имени. По стандарту отношений немцев и евреев в 1942-м быстрая смерть без мучительного ожидания считалась примером человеческого сострадания!
Тогда как показания полицейских предоставляют скудную информацию об отношении немцев к полякам и евреям, они часто содержат весьма осуждающие комментарии об отношении самих поляков к евреям. Как минимум два фактора следует держать в уме при оценке этих показаний. Первый фактор — это что немецкая полиция естественным образом имела значительное количество контактов с польскими коллаборационистами — соучастниками Окончательного Решении и помощниками в выслеживании евреев. Действительно, заработать расположение немецких оккупантов демонстрацией ярого антисемитизма пыталось множество поляков. Достаточно сказать, что те поляки, что помогали евреям, прикладывали все усилия для того, чтобы остаться для немцев неизвестными. Таким образом, имеется врождённая предвзятость в симпатиях и поведении поляков, с которыми общались немецкие полицейские.
Подобная присущая однобокость, по-моему, ещё сильнее искажается вторым фактором. Можно сделать разумное предположение, что на немецкие комментарии о польском антисемитизме сильно повлияла проекция. Часто не желая делать обвинительные заявления о своих товарищах или говорить правду о себе, эти люди должно быть находили значительное психологическое утешение в разделении ответственности с поляками. Польские злодеяния озвучивались достаточно открыто, тогда как обсуждение немцев всегда проходило в защитной манере. Таким образом, чем больше вины лежало на польской стороне, тем меньше на немецкой. Рассматривая последующие показания, эти оговорки стоит держать в уме.
Литания немецких обвинений против поляков началась — как и сами массовые убийства — с показаний о Юзефуве. Согласно одному полицейскому, польский мэр предоставил им фляги со шнапсом на рынке.495 Согласно другим, поляки помогали вытаскивать евреев из их домов и раскрывали их землянки в садах или укрытия за двойными стенами. Даже после завершения обыска немцами, поляки весь день продолжали приводить евреев на рынок. Они вламывались и мародёрствовали в домах евреев сразу после того, как тех забирали, а после расстрела обирали тела.496
Классическое обвинение сделал капитан Хоффман, человек, утверждавший, что не помнит абсолютно ничего о резне, учинённой его ротой в Коньсковоле. Следующее он помнил во всех деталях. После того как сняли внешний кордон и его третья рота выдвинулась в городской центр Юзефува, два польских студента пригласили его выпить водки в их доме. Молодые поляки обменивались с Хоффманом цитатами из греческой и латинской поэзии, и не скрывали своих политических взглядов. «Оба были польскими националистами, которые злились на то, как с ними обходятся и думали, что у Гитлера есть лишь одна искупительная черта — ведь он освобождал их от евреев».497
Буквально никакие показания об «охоте на евреев» не скрывали тот факт, что укрытия и убежища по большей части раскрывали польские «агенты», «информаторы», «лесные бегуны» и раздражённые крестьяне. Но выбор полицейскими слов раскрывает больше, чем просто информацию о поведении поляков. Снова и снова они использовали слово «предательство» с несомненной коннотацией сильного морального осуждения.498 Самым прямым в этом отношении был Густав Майклсон: «В то время я находил очень беспокоящим, что польское население предавало тех евреев, которые пытались спрятаться. Они хорошо себя маскировали в лесах, землянках или других убежищах и никогда бы не были найдены, если бы не были бы преданы польскими гражданами».499 Майклсон принадлежал к меньшинству «слабых» полицейских, которые никогда не стреляли и могли таким образом озвучивать моральную критику, не становясь полными лицемерами. Этого нельзя сказать о большинстве людей, обвиняющих поляков в «предательстве», но опускающих тот факт, что немецкая политика состояла в найме подобных людей и поощрении такого поведения.
И снова безжалостно честный Бруно Пробст предоставил более сбалансированную перспективу. Он отметил, что часто «охоту на евреев» провоцировала наводка польского информатора, но добавил: «Я так же помню, что в то время мы постепенно начали, более систематически чем до этого, стрелять поляков, предоставлявших жилье евреям. Почти всегда мы одновременно с этим сжигали их фермы».500 Кроме полицейского, который дал показания о польской женщине, сданной своим отцом и расстрелянной за укрытие евреев в подвале в Коцке, Пробст был единственным из 210 свидетелей, признавшим факт систематических расстрелов поляков за укрытие евреев.
Пробст так же поведал другую историю. Однажды патруль лейтенанта Хоппнера обнаружил бункер с десятью евреями. Молодой человек вышел из него и сказал, что спрятался там, потому как хотел побыть наедине со своей невестой. Хоппнер дал ему выбор — уйти или быть застреленным вместе со своей женой-еврейкой. Поляк остался и был застрелен. Пробст заключил, что Хоппнер вовсе не предлагал это серьёзно. Поляка «точно» бы застрелили «при попытке к бегству», если бы тот решил уйти.501