Страница 35 из 66
О сексуальных отношениях между немецкой полицией и польскими женщинами есть лишь два упоминания. Хоффман утверждал, что защитил одного из своих людей, не докладывая о случаи заражения венерическим заболеванием, полученным через запретную связь с поляками.474 Другому полицейскому повезло меньше — он провёл год в «лагере наказания» за нарушение запрета сексуальных отношений с поляками.475 Само существование такого запрета, конечно, говорит многое о реальных отношениях немцев с поляками, так удобно опущенное в большинстве показаний.
Могли ли немецкие полицейские делать с поляками то, что они делали с евреями? Хоть и в меньшей степени, но, судя по всему, укоренился тот же процесс растущей чёрствости и безразличия к польской жизни. В сентябре 1942-го в Тальчине батальон ещё задумывался о реакции местных жителей на показательную казнь поляков — после убийства семидесяти восьми «расходных» поляков, Трапп выполнил свою квоту, убив вместо поляков евреев. Бруно Пробст вспоминал об уже другом превалирующем отношении к январю 1943 года. Пока Хоппнер и его второй взвод третьей роты собирался в кино в Ополе, пришло донесение, что на немецкого полицейского напали поляки и застрелили. Хоппнер повёл своих людей на карательную операцию в деревню Нездув [Niezdów], только чтобы узнать, что большинство старших жителей уже убежало. Хотя к тому моменту уже стало известно, что полицейского не убили, а лишь ранили, Хоппнер всё же приказал убить всех имеющихся (от 12 до 15) польских стариков — по большей части женщин, а деревню сжечь. После чего люди вернулись и пошли в кино в Ополе.476
Показания отличаются схожими пробелами в описании немецкого отношения к евреям. Одна причина для этого строго юридическая — согласно немецкому закону, среди критериев для определения убийства как преступного присутствует критерий «мотивации» — такой как расовая ненависть. Любой член батальона, кто открыто признался бы в антисемитизме, серьёзно подорвал бы своё юридическое положение. Любой, кто стал бы говорить об антисемитических взглядах других, нашёл бы себя в неудобной позиции свидетеля против своих бывших товарищей.
Однако нежелание обсуждать антисемитизм было частью большей, более обобщённой повсеместной сдержанности в разговоре о феномене национал-социализма и своего собственного отношения полицейских и их товарищей в этот период. Открыто признать политическую или идеологическую сторону в основе своего поведения — значило признать, что морально перевёрнутый взгляд на мир национал-социализма, стоящего так далеко от политической культуры и принятых норм 1960-х, в то время имел для них полный смысл. Признать, что они политические и моральные евнухи, которые просто подчиняются существующему режиму. Такая была правда, которую лишь немногие способны были принять.
Капитан Хоффман, который вступил в нацистскую организацию для студентов в шестнадцать лет, Гитлерюгенд в восемнадцать, в партию и СС в девятнадцать — хороший пример обычного отрицания политического и идеологического измерения. «Моё вступление в СС в мае 1933-го объясняется тем фактом, что в то время СС было исключительно оборонительным формированием. Идеологически сформированное мышление не лежало в основе причин моего поступления».477 Значительно менее бесчестное, но все ещё уклончивое стало объяснение лейтенанта Дракера — единственного подсудимого, который действительно серьёзно пытался разрешить конфликт со своим прошлым отношением:
«Я получал национал-социалистическую идеологическую тренировку только в рамках подготовки в Штурмовые Отряды; какое-то влияние оказала и пропаганда того времени. Тогда было желательно, чтобы командир взвода состоял в партии, поэтому, будучи командиром взвода, я вступил в неё незадолго до начала войны. Под влиянием времени моё отношение к евреям отмечалось некоторой антипатией. Но я не могу сказать, что я особенно ненавидел евреев — в любом случае, таково моё впечатление, что у меня было такое отношение».478
Немногочисленные случаи, когда полицейские в своих показаниях рассказывали о жестокости и антисемитизме других, обычно исходили от рядовых и касались офицеров. С некоторой сдержанностью, к примеру, свидетель признавал, что Гнаде был бесчеловечным садистом и пьяницей, «убеждённым» нацистом и антисемитом. Так же стали предметом негативных комментариев в ряде показаний два сержанта. Рудольф Грунд, замещавший Бухмана после отказа последнего от участия в действиях против евреев, получил прозвище «ядовитый карлик», потому как он компенсировал свой низкий рост громкими криками на своих людей. Его характеризовали как «особенно сурового и громкого», «настоящего активиста» и «нациста на сто десять процентов», который «рвался выполнить долг».479 Генрих Бекемейер описывался как «очень неприятный человек», всё время гордо носивший нацистские инсигнии. Своим людям он не нравился, а поляки и евреи его в особенности опасались, потому как к ним он был «бесчеловечен и жесток». Один из его людей вспоминал, как около Ломазы Бекемейер заставил группу евреев ползти через лужу грязи и одновременно с этим петь. Когда истощенный старик не выдержал и, моля о пощаде, потянул руки к Бекемейеру, сержант застрелил его в рот. Генрих Бекемейер, — заключил свидетель, — был «просто псом».480 Однако такое осуждение полицейскими, пусть и непопулярного начальника, а тем более товарища, было случаем крайне редким.
Диапазон взглядов по отношению к евреям раскрывался в менее прямых и более осторожных заявлениях, сделанных во время допросов. К примеру, когда спрашивали, а как они могли сказать разницу между поляком и евреем в сельской местности, то часть людей указывала на одежду, причёски и внешний вид в целом. Другие, однако, выбирали слова, все ещё отражающие нацистские стереотипы двадцатипятилетней давности: евреи были «грязными», «неопрятными» или «менее чистыми», чем поляки.481 Комментарии других полицейских отражали различную чувствительность к узнаванию в евреях пострадавших человеческих существ: они были изголодавшими и одетыми в лохмотья.482
Схожая дихотомия встречается в описании поведения евреев на местах расстрелов. Некоторые подчёркивали пассивность евреев, иногда в крайне объяснительной манере, подразумевая, что евреи «соучаствовали» в своей собственной смерти: не было сопротивления или попыток к бегству; евреи принимали свою судьбу; они практически сами ложились и ждали, пока их застрелят без всякой команды на то.483 В других описаниях ударение чётко ставилось на достоинство жертв — их самообладание называли «поразительным» или «невероятным».484
Небольшое количество показаний о сексуальных связях немцев и евреев дают картину, резко отличную от запретных романов или случайных связей между немецкими полицейскими и польскими женщинами. Такие случаи были делом доминирования над беззащитным — изнасилований и вуайеризма. Один полицейский, кого застали за попыткой изнасиловать еврейскую женщину, был тем самым, кого впоследствии отвергла и сдала оккупационному правительству союзников его собственная жена. Его экстрадировали в Польшу и судили вместе с Траппом, Бухманом и Каммером. Свидетель унтер-офицер не составлял рапорт на насильника.485 Второй случай касается лейтенанта Питерса, который напивался водкой и по вечерам отправлялся в ночной патруль гетто. Одетый как «при параде», он входил в жилища евреев, срывал одеяла с женщин, смотрел и потом уходил. К утру трезвел.486
По большей части в показаниях немцев евреи оставались анонимным коллективом. Было два исключения. Первое, полицейские часто упоминали встреченных ими немецких евреев и почти всегда могли сказать из какого те города: награждённый ветеран из Бремена; мать и дочь из Касселя, владельцы кинотеатра в Гамбурге; глава еврейского совета Мюнхена. Раз он так сильно отпечатался у них в памяти, то такой опыт должно быть был неожиданным и вызывал диссонанс на ярком контрасте с обычным взглядом на евреев как на иностранных врагов.