Страница 30 из 66
Самой типичной формой «охоты на евреев» стали малые патрули в лесах для ликвидации отдельных известных бункеров. Батальон сформировал сеть информаторов и «лесных бегунов» или ищеек, которые искали убежища евреев и докладывали о них. Многие поляки добровольно предоставляли информацию о евреях в лесах, которые в отчаянных попытках выжить крали еду с ближайших полей, ферм и деревень. Получив донесение, командир местной полиции отправлял небольшой патруль для установления местоположения спрятавшихся евреев. Подобный сценарий проигрывался раз за разом лишь с небольшими отклонениями: польские проводники вели полицейских прямо к убежищам, а те забрасывали гранаты в отверстия бункеров; переживших атаку гранатами и выбегающих из бункеров евреев клали лицом вниз и стреляли в шею; тела обычно оставляли на захоронение местным деревенским полякам.407
Такие патрули проходили «слишком часто» для того, чтобы большинство полицейских запомнило в скольких они принимали участие. «Для нас это был более менее хлеб насущный». — сказал один.408 Выражение «хлеб насущный» применительно к «охоте на евреев» употреблял и другой полицейский.409 Уже по поведению лидера патруля люди могли быстро сказать, что их ждало — возможное столкновение с партизанами или обычный поиск евреев по доносу. Допускалось, что те не вооружены.410 Согласно как минимум одному полицейскому, патрули «охоты на евреев» были основной формой патрулей. «Подобные действия были нашей основной задачей, и в сравнении со столкновениями с настоящими партизанами, происходили намного чаще».411
Пока эти небольшие патрули выслеживали выживших евреев, члены Полицейского Резервного Батальона 101 прошли почти полный круг и вернулись к опыту Юзефува. Во время больших операций по депортации, хотя бы в кордоне, но буквально всем полицейским приходилось нести обязанности. Они вели массы людей на поезда, но могли дистанцировать себя от убийств на другом конце поездки. Их ощущение отстранённости от судеб депортируемых ими евреев было непоколебимо.
Однако «охота на евреев» отличалась. Им вновь приходилось сталкиваться с жертвами лицом к лицу и убийства несли личный характер. Что более важно, каждый полицейский столкнулся с проблемой выбора. Как каждый из них делал этот выбор показывало, как именно батальон разделился на «крепких» и «слабых». Месяцы спустя Юзефува многие стали онемевшими, безразличными и в некоторых случаях охотливыми убийцами. Другие же старались ограничивать своё участие в процессе убийства, избегали, если могли это сделать без неудобства или последствий для себя. Лишь меньшинство нонконформистов смогло сохранить осаждённую сферу моральной автономии, которая давала им храбрость применять поведенческие паттерны или стратегии по уклонению, предохранявшие их от становления убийцами.
Касаясь выработавших вкус к убийству, жена лейтенанта Бранда ярко помнила один вечер во время визита к своему мужу в Польшу:
«Я сидела завтракала с моим мужем в саду нашего дома, когда обычный полицейский из взвода моего мужа подошёл к нам, встал по стойке смирно и объявил „Герр Лейтенант, я ещё не завтракал“. Когда мой муж вопросительно взглянул на него, он пояснил: „Я ещё не убил ни одного еврея“. Это звучало так цинично, что я возмущенно отчитала этого человека грубыми словами и назвала его — если я правильно помню — мерзавцем. Мой муж отослал полицейского и подошёл ко мне, сказав, что я попаду в неприятности если буду так говорить».412
Возрастающую чёрствость можно наблюдать и в поведении полицейских после расстрелов. После Юзефува и ранних расстрелов люди возвращались в казармы потрясёнными и озлобленными, без аппетита и желания говорить о том что сделали. С постоянными убийствами такая чувствительность притупилась. Один полицейский вспоминал: «За обеденным столом какие-то товарищи обменивались шутками о случаях, которые с ними приключились во время операций. Из их историй я смог понять, что они только что закончили расстрел. Я помню что особо грубым мне показалось, как один из них сказал, что сейчас мы едим „мозги забитых евреев“».413 Только сам свидетель нашёл эту «шутку» не такой уж и смешной.
В подобной атмосфере для офицеров и унтер-офицеров было легко набирать людей в патрули «охоты на евреев», просто спросив о добровольцах. Самым настойчивым в этом плане был Адольф Биттнер*: «Прежде всего я должен категорично подчеркнуть, что для формирования команд палачей набиралось достаточно добровольцев по простому запросу командующего офицера ... Я должен далее добавить, что часто было так много добровольцев, что некоторые получали отказ».414 Другие были не столь категоричны и отмечали, что вдобавок к добровольцам, иногда офицеры или унтер-офицеры набирали в команды из стоящих рядом людей, обычно тех, кто был известен как желающий пострелять. Как сказал сержант Бекемейер: « Суммируя, можно сказать, что в небольших операциях, где не требовалось много стрелков, всегда хватало добровольцев. В больших операциях, с бóльшим требованием к численности, тоже было много добровольцев, но если не хватало, то назначали и других».415
Как и Бекемейер, Уолтер Циммерманн* тоже делал различие между большими и малыми казнями. Касаясь последних, он подмечал:
«Не помню ни одного случая, что бы того, кто отказался, заставляли продолжать. Что касается операций взвода или совместных, я должен честно признать, что с этими небольшими казнями всегда находились товарищи, кому было проще стрелять евреев, чем другим, так что командирам команд никогда не составляло труда находить подходящих стрелков».416
Те, кто не желал идти на «охоту на евреев» или вступать в расстрельные команды следовали трём моделям поведения: они не делали секрета из своей антипатии к убийствам; никогда не вызывались добровольно; и держали дистанцию от офицеров и унтер-офицеров, когда те формировали патрули или расстрельные команды. Некоторых никогда не выбирали просто из-за известной всем позиции. Отто Юлиус Шимке — первый человек вышедший вперёд в Юзефуве, часто назначался на выступления против партизан, но никогда на «охоту на евреев». «Нельзя исключать того», — он сказал, — «что из-за того инцидента я был освобождён от других еврейских действий».417 Адольф Биттнер так же признавал, что его ранняя и открытая оппозиция действиям батальона против евреев освободила его от дальнейшего участия.
«Я должен подчеркнуть, что с первых дней я не оставлял моим товарищам сомнения в том, что я не одобряю подобных мер и никогда не вызывался на них. Так что во время одного из первых поисков евреев, когда один мой товарищ в моем присутствии избил еврейскую женщину, я ударил его по лицу. Составили рапорт, и моё отношение стало известно начальству. Меня никогда официально не наказывали, но любой знакомый с системой знает, что помимо официального наказания существует возможность постоянных придирок, которые более чем компенсируют наказание. Поэтому меня назначали на несение службы по воскресеньям и специальные вахты».418
Но Биттнер никогда не назначался в расстрельные команды.
Густав Майклсон*, который, несмотря на издёвки товарищей, прятался среди грузовиков в Юзефуве, также получил некоторый иммунитет благодаря своей репутации. Майклсон рассказывал следующее о частых «охотах на евреев»: «Никто никогда не обращался ко мне по поводу этих операций. Для подобного офицеры брали с собой „мужиков“, а в их глазах я не был „мужиком“. Другие товарищи, демонстрировавшие моё отношение и поведение, также избежали подобных операций».419