Билбэт

– Давай, возьми этот котелок, – кивнул он сыну. – Я тот принесу. А ты иди, будешь наливать, – буркнул он жене, не поднимая взгляда.

– Да уж, а что же ещё мне делать? – сразу же выпалила в ответ она. – Ты смотри только, не спеши ничего предлагать, подожди, пока все выговорятся, чтобы Баргуджин тоже сказал своё слово. А потом уже…

– Заткнись! – не сдержался Дзэтай. – Сам знаю. Стой там и молчи! – он понимал, что за этим последуют долгие ночи споров и разногласий, обид и оскорблений со стороны Гризы, но сейчас она мешала, а ему, наоборот, надо было сосредоточиться. Он хотел уловить общее настроение, чтобы потом оно передалось ему во время общения с тенями духов и душами предков. Дзэтай очень надеялся, что в этом случае они подскажут ему правильные слова, но для этого надо было взять с собой пыль серых грибов, которые он так долго хранил в небольшом мешочке в самом дальнем углу гэра. Сняв с продольной палки над головой тонкий кусок кожи, он обмакнул его в воду, потом протёр и осторожно опустил один конец в мешочек. Затем вернул мешок на место, а кожаный обрезок завязал узлом на связке ракушек, цветных камней и разрисованных шишек которые висели у него огромным ожерельем на груди.

Баргуджин пришёл на место сбора вместе со старейшинами. На краю, где всегда сидел вождь, уже лежала шкура медведя. Все охотники тоже были здесь. Многие даже сняли свои рубашки, не говоря уже о накидках из тёплых шкур. Солнце припекало, и лица у всех присутствующих блестели от пота. Только старейшины выглядели так, как будто зима осталась в их душах навсегда и теперь даже самое жаркое солнце не могло растопить лёд в уставших сердцах. Сухие, морщинистые лица, покрытые редкими седыми волосами, напоминали кору берёз, а глаза – замёрзшие ягоды черники. Тихо переговариваясь, охотники брали у жены шамана деревянные чашки с горячим напитком и делали первые глотки. Шаман с сыном раздавали отвар из другого котелка охотникам, соблюдая почтение и стараясь делать это медленно. Баргуджину подали чашу, конечно, первому. Выпив горячий травяной отвар, он поднял руку и сказал:

– В память о наших предках мы пьём этот настой, пусть они помогут нам в трудные времена и защитят от врагов, – вождь обвёл всех взглядом и остановился на Дзэтае. Одетый в ритуальные одежды, в шапке с перьями и с оберегами на шее, браслетами на кистях и с посохом, который венчал череп коршуна, шаман выглядел устрашающе, но почему-то на этот раз его лицо было спокойным. Он не заискивал и не улыбался. Это было странно. Однако сейчас вождя волновало только одно – что скажут старейшины. – Отцы и братья, – снова обратился Баргуджин ко всем, – пусть сегодня каждый скажет, что он думает. Стоит ли нам готовиться к приходу Орды или покинуть эту землю и уйти к Большому Озеру? – на краю площадки приподнялся молодой охотник, и Баргуджин сразу узнал нетерпеливого Буая, который вспылил накануне. – Подожди! – сказал он ему. – Пусть начнут старшие охотники. Жугэй, ты водишь свою семью на охоту уже пятнадцать зим. Что ты думаешь?

Невысокий, коренастый воин с татуировкой на лице и теле, тяжело встал и какое-то время молчал. Затем осторожно заметил:

– Жугэю сложно говорить. Ты вчера всё правильно сказал: разобьём тысячу, за ними придут десять тысяч. Жугэй – охотник, а монголы – воины. У них – кожаные накидки с железными пластинами и лошади. А у Жугэя даже топора нет. И где взять столько стрел с железными наконечниками? А длинные ножи? У монголов два длинных ножа. Они рубят ими людей, как ветки в лесу. Жугэй не сможет победить монгола, туматы не смогут победить Орду, даже если мы все станем воинами. Реку не остановишь, и гору с места не сдвинешь, ты сам знаешь.

– Жугэй боится! – вдруг выкрикнул у него за спиной молодой Буай. – Он хочет спрятаться за словами. Это страх. Он прячет свой страх!

Все онемели от неожиданности. Такого неуважения ещё никто не проявлял к старшим. Однако охотник Жугэй, видимо, долго думал об этом, поэтому на его лице не дрогнул ни один мускул. Вместо резкого ответа он погрустнел и со вздохом ответил:

– Ты прав, Жугэй боится. За всех боится. За свою семью и родственников, которые умрут просто так, ни за что. Ведь это всё равно, что взять и своими руками убить их. Какая разница, придут монголы и убьют Жугэя или Жугэй сам это сделает? – он обращался к юному Буаю, но получалось, что говорил это всем остальным. Юноша хотел что-то возразить, но тут уже возмутился Баргуджин.

– Сядь на место и молчи! Иначе пойдёшь шкуры чистить… вместе с женщинами, – приказал вождь, и ослушаться его молодой воин не посмел. Баргуджин повернул голову к главному воину. – Все услышали тебя, Жугэй. Теперь пусть скажет твой сосед Шугай.

Охотники вставали один за другим и высказывали своё мнение. Большинство склонялись к тому, чтобы уйти на север, некоторые осторожно намекали на выкуп, но никто не предлагал сражаться. Все понимали, что суровая зима заставила зверей уйти на юг, и на севере будет ещё хуже. И вот настала очередь старейшин. После них вождь по закону племени должен был сказать своё окончательное слово. Как он скажет, так и будет, никто не посмеет ему перечить.

Однако сам Баргуджин пребывал в растерянности. Он до сих пор не знал, что ему делать и куда направить своё племя. Да, оно было самым многочисленным из всех в междугорье, за последним хребтом перед долиной мёртвых камней, которая пока ещё скрывала их от монголов, но всё равно охотники были правы – они не воины, у них нет лошадей и длинных ножей, щитов и копий, стрел с наконечниками и тугих луков с железными стрелами, пробивающими по несколько человек сразу.

Его мысли текли по руслу беспощадной реки зла и жестокости, где царил только один закон – закон силы, и Баргуджин кивал головой, слушая своих соплеменников, хотя на самом деле пытался в это время придумать хоть какой-то выход. Почти все были за отход на север. Только один старый тумат по имени Баргуз, предложил опередить монголов и заранее оптравить к ним послов с дарами, чтобы откупиться и не злить страшного врага. Старик считал, что всесильный вождь монголов, Чингисхан, не захочет идти так далеко на север ради разорения охотничьих племён.

Баргуджину было ясно, что Баргуз выжил из ума и жил в мире надежд. Однако его слова пришлись по душе некоторым воинам, они подхватили их и стали обсуждать. Авторитет старика был слишком высок, чтобы оставить его слова без ответа. Иначе мнение Баргуза могло быстро стать мнением большинства.

– Твоя мудрость помогает нам всем думать и искать правильную дорогу, – обратился он к седовласому старцу. – Наверное, ты прав, и я на месте Чингисхана тоже не пошёл бы, если бы мне предложили несметные богатства в обмен на мир. Но скажи нам, мудрый Баргуз, что мы можем предложить монгольскому вождю, который уже разорил половину империи Цзинь, где едят на блюдах из золота и строят гэры выше сосен? Он покорил десятки племён вокруг Великой Степи на юге, что ему ещё может быть нужно от нас? У нас ведь нет ничего, кроме наших жён и детей. Ты хочешь предложить их взамен на нашу свободу? Но зачем она нам без наших родных? – Баргуджин протянул вперёд руку, вопрошая уже теперь всех остальных, но люди сидели, опустив головы, и смотрели в землю. – Нельзя торговаться с тем, кто всё берёт даром!

Туматы вдруг зашумели, как кроны деревьев, наполнившихся ветром перед скорой грозой. Послышались возгласы:

– Так что же нам делать? Ты знаешь?

– Ты – вождь, ты должен решить.

– Так что, уходим на север? Когда?

– Снимаемся сейчас или в конце лета?

Баргуджин медлил. В голове стучали барабаны, в груди бешено колотилось сердце, но разум оставался ясным. Что-то сдерживало его, не давая принять немедленное решение и согласиться со своим племенем. Это было какое-то неприятное неясное предчувствие. К тому же он вдруг вспомнил об Айлане и её медальоне, о словах шамана Улуга и его предсказаниях.