Страница 28 из 52
В груди кольнуло. Волнуешься об убийце? А ведь он сказал, что ударил бы ножом и тебя.
Я вспомнила невольно, как Стив коснулся моего лица накануне и мягко улыбнулся, желая напоследок, перед домом, доброй ночи. Его руки… похожи ли они на руки Крика? Я закусила губу, упав на спину и раскинув по кровати руки. Я не знаю. Мне нужно заметить это, пронаблюдать. Но вечером, рядом со Стивом, в груди не разливалось густым теплом. Вечером не подкашивались от его рук колени.
Не смей, девочка, не вздумай даже влюбляться в этого ублюдка!
Я стиснула руки в кулаки и стукнула одеяло, сердито скалясь. Это просто защитная реакция мозга: я не могу влюбиться в того, кого боюсь. Уродов и подонков, убивающих людей направо и налево и вершащих самосуд с комплексом Бога, нельзя любить как обычных людей — они этого не заслуживают. Но руки я помню даже когда неохотно встаю и умываюсь, тру лицо и щёки, стараясь смыть с себя эти прикосновения. Холодная вода не помогает, и я, злая на себя, собираюсь, чтобы выйти вон.
Сегодня суббота: школа закрыта, у меня свободный день. Чёртов выходной — я совсем забыла это, вскочив под тяжёлым телом убийцы, а теперь сердито пнула комод, понимая, что не могу больше думать ни о чём и ни о ком, кроме него.
Поймать бы его. Я хочу знать, кто находится под маской, но это невозможно. У меня нет ни единой зацепки, ни одной улики — хотя подсознательно догадываюсь, что тот, кто находится ближе всех ко мне и старается завоевать моё расположение, может быть Криком.
Но кто?
Закусив губу, я молча собираю волосы в хвост и касаюсь своего горла, кладу на него руку и смотрю на себя в зеркало — медленно сжимая ладонь и стихая. Мне не хочется оставаться дома, несмотря на то, что по городу безнаказанно бродит убийца. Какой смысл прятаться в четырёх стенах?! Он шастает сюда как к себе домой. Фыркнув, я тряхнула головой, пытаясь сбросить возбуждение, и наскоро оделась в джинсы и свободный топ с рукавами, скатываясь по ступенькам и быстро обуваясь в кроссовки. Завтрак? Плевать. Что скажет мать?! Плевать дважды, я не могу здесь находиться! Этот воздух давит и гнетёт. Я вышла из дома, накинула на плечи куртку и убрала под неё волосы. Примерно я представляла, куда иду — благодаря Стиву, и уверенно свернула восточнее, удаляясь по одной из улиц к аллее тополей.
Деревья мелькали пеленой перед глазами, всё в них расплывалось, как при просмотре калейдоскопа. Я почти бежала, стремясь туда, где меня точно никто не тронет, никто не найдёт. Это место почему-то билось в висках, и я знала, что прежняя Лесли не один день потеряла там, выплакивая топлякам свои беды и зарывая в песок слёзы.
Тело само подсказало мне, куда идти: меня только сейчас накрыла паническая атака и я осознала наконец, что произошло. Затопил страх, что он никогда теперь не отпустит и не отстанет, будет возвращаться снова и снова. Сегодня он перешёл черту, а что будет завтра? Я остервенело откинула со лба прядь волос и свернула на маленькую улочку, ныряя под нависшую ветку каштана.
Он твёрдо уверен, что я принадлежу ему. Я передёрнулась и запахнула куртку на груди. Он меня пугает… Но когда всё началось? До этого в нашу первую встречу он игрался со мной, во вторую твёрдо планировал убить — просто в тот раз вмешалось провидение и рядом оказался полицейский. Но что же случилось в промежуток времени, когда Крик резко сменил желание крови на вожделение?
Я быстро спустилась вниз по широким, разбитым ступенькам, прошла мимо старых домов и деревьев к пляжу. Озеро виднелось серебряной туманной полосой внизу, дышало прохладой и последними лучами уходящей осени. Через две недели Хэллоуин…
Над большим озером Мусхед повис густой белёсый туман, похожий на дым, змеящийся таинственными кольцами по поверхности гладкой воды. Под солнечными лучами она отдавалась мерцающими бликами, и дно играло, как драгоценный камень. Я смотрела с высокой песчаной насыпи и чувствовала, как стихает гнев и нарастающая тревога, как унимаются боль и слепая ярость, когда ощущаешь себя жертвой обстоятельств, но ничего с этим поделать не можешь. Я сунула руки в карманы и осмотрелась. Кругом песок и вода… это то, что надо, сейчас мой мозг всё равно неспособен уловить множество деталей. Я хочу сосредоточиться на одном.
Вынесенный топляк — чёрный ствол могучего дерева — явно человеческая рука отволокла повыше, на песчаную насыпь возле деревьев, откуда прекрасно просматривается весь пляж, и я медленно присела на корявую толстую ветку, глядя на плеск волн и думая… а заодно радостно чувствуя, как бешенство утихает, и мне дышится гораздо спокойнее.
Самое мягкое, самое светлое время суток — семь часов утра, золотой час, время после рассвета. Я выдохнула, сидя на песчаном холме и глядя сверху вниз на безлюдный пляж. Я любила приходить сюда, когда никого не было — любила ещё когда это тело не вмещало мою душу, а было той, другой Лесли. Смотрела, как небо обнимает песок, а речные волны мягко накатывают на берег. Здесь пахнет водорослями, водой и сырым песком. Пахнет озоном…
Я закатала рукава куртки, подставляя руки лучам, возможно, последнего солнца этого октября. И вдруг настороженно замерла, слыша чьи-то шаги, а после быстро присела за топляк, прячась за ним и осторожно выглядывая.
Это Виктор. Устало плетётся по побережью вдоль воды, оставляя косую рябь следов по сырому песку. Кроссовки он закинул в мешок за плечом, шапку стянул, так что коса тяжело выпала на спину и плещет при каждом шаге. Господи, он так легко одет и босиком вдобавок! Неужели ему не холодно? Я притаилась за деревом и вдруг поняла, что он здесь не просто так. Да он же… тренируется?
Даже отсюда вижу, как он щурит глаза, настолько светлые на смуглом лице, что кажутся прозрачными. Я ниже пригнулась за деревом, отчего-то не желая разговаривать и встречаться с ним… но и уходить тоже.
Чёрт, когда я начала подсматривать за мужчинами?
Он покачивал кончиками пальцев в такт музыке, льющей в уши, и мне стало интересно, какую он любит и слушает.
Прозрачные волны ласкали его ступни. Ветер овевал тело, и Вик вдруг поморщился и, подхватив с загривка толстовку с капюшоном, стянул её и бросил на песок. Под ней оказался короткий спортивный топ без рукавов, облегающий тело так туго, что его запросто можно принять за вторую кожу.
Чёрт возьми! Чёрт! Я чертыхаюсь уже третий день кряду. Неловко вытирая потные ладони о штаны, я решила все же уйти… но предательское желание взглянуть в последний раз одним глазком перевесило.
Он кинул и мешок неподалёку от воды, потянулся и расправил плечи, громко зевая. Я невольно улыбнулась, оглядывая крепко сложённую, спортивную фигуру. Ну, Виктор Крейн, и зачем нужно школьному уборщику так тренироваться? Что-то в этом кольнуло, заставило задуматься. А может, это всё-таки он тот, кого я ищу?.. Или, сказать точнее, избегаю. А ещё чётче — от кого пытаюсь убежать.
Он зашёл в воду прямо в легинсах и потихоньку растёр руки, плечи, окатил спину и грудь прямо по ткани, постепенно привыкая к температуре, а затем неожиданно остановился на глубине по бёдра, глядя в туман над поверхностью воды и беспокойно сжимая кулаки.
— Когда м-мне б-было лет шестнадцать, м-меня притопили п-парни из футбольной к-команды в школьном бассейне, — вспомнилось мне. — С тех пор я и за-заикаюсь.
Он спокойно опустился в воду и поплыл, притом профессионально — без шума, без плеска, гладко и плавно разрезая воду своим телом. Ушёл на глубину кролем — и быстро, затем нырнул, показался снова через минуту или две. Боже, я даже представить себе не могу температуру воды. Сколько там градусов, даже если озеро прогрето?! Меня передёрнуло, но я не ушла: осталась следить дальше.
Когда Вик вышел на мелководье, на лице его отражалось усталое удовлетворение. Рухнув на локти и колени, он перевернулся и лёг на спину прямо на ребристое, золотое дно, просвечивающее на солнце мягкими бликами, и вытянул к небу руку, разглядывая ладонь и сбитые после драки пальцы. Живот и грудь высоко вздымались, но спустя минуту он уже подуспокоился. Сощурился. И тихо улыбнулся.