Страница 26 из 52
— Какая интересная штука, — заметил Крик, изучающе разглядывая желтоватые крапинки на радужке глаз Юджина, — и ты, пёс, и она — оба кареглазые, но насколько же вы разные, и насколько по-разному я хочу с вами поступить.
Нож лёг Юджину на лицо, лезвие чуть надавило, и он задёргался, вымученно хрипя в кляп.
— Когда закончу здесь, — задумчиво сказал убийца, разрезая кожу на лице от губы до виска и оставляя Юджина исходить в глухом вопле, — не смогу сдержать данного себе обещания держаться от неё хоть на самую малость подальше. Это выше моих сил, Уайтхэд; впервые чувствую такое странное принадлежание своей жертве.
Он равнодушно остановился пустым взглядом на мужчине, а затем выпадом — быстрым, отточенным движением — пронзил его плечо.
Исколотый и изрезанный, Юджин медленно истекал собственной кровью, всхлипывая от осознания безысходности и скорой смерти. Перед глазами мелькали чёрные тени, пляшущие от листвы и сосновых ветвей по белой маске, вставшей перед ним. Неужели в последние минуты жизни он будет видеть эту рожу?! От досады, боли, обиды и страха Юджин жалобно застонал, смежив плотно веки. Но невольно приоткрыл глаза, услышав:
— Но хватит о моей любви. Я не настолько жесток, чтобы дразнить ею покойника, однако ты гадаешь, почему оказался в моих руках?
Пальцы его ласково легли на окровавленную шею Юджина, отчего тот дёрнулся и свирепо скривил лицо.
— Оу… — Крик озадаченно усмехнулся и убрал ладонь. — Так тебе не нравится? Странно. Я думал, ты предпочитаешь примерно так же вести себя с теми, кто послабее… самую малость. Например, с Селией Вильялопес. Да ведь?
Он выбросил руку вперёд, которая сомкнулась на глотке Юджина ошейником. Крик сузил глаза под маской, тон его стал жёстким, бескомпромиссным:
— Сколько тогда тебе заплатили? — спросил он, хмыкнув. — Тысячу долларов? Две тысячи? Не отвечай, я знаю: тебе дали пять тысяч и ещё пять обещали, когда всё замнётся. Это очень солидные деньги, брат, я тебя понимаю. За них ты будешь батрачиться ещё очень долго, но ты пойми. Коп не продаётся.
Рука с ножом резко выстрелила вперёд, пронзив мягкий живот. Внушительных размеров нож-боуи, которым легко потрошить оленей и кабанов, взрезал от низа живота до грудины тело Юджина, дрожащего в предсмертной лихорадке и воющего от адской боли и понимания своей смерти. Крик не торопился кончать его: он желал насладиться сам и сделать так, чтобы мерзавец тоже всё прочувствовал.
Юджин угасает взглядом, умирает в страшных мучениях, в луже собственной крови, впитавшейся в форменную голубую рубашку, в синие полицейские брюки, в сырую землю, где под пальцами он чувствует бегающих пауков и сороконожек. Самый страшный паук здесь — Крик, он искусно плетёт свою паутину и мягко окутывает в неё жертв, чтобы когда нужно сожрать живьём.
— Ты знаешь, почему сдох, — жёстко говорит он, толкая Юджина на землю и надавливая крепким коленом ему на кадык. — Ты знаешь это сам…
Он душит Юджина и чувствует, как из сипящего горла выталкивается брызнувшая кровь. Рука сжимает нож и кромсает тело, исступлённо, и когда он как гирлянды вынимает рукой тёплые, змеящиеся кишки, полицейский всё ещё жив и смотрит на собственные внутренние органы широкими от болевого шока зрачками.
Крик оскалился, резко углубил проникновение клинка — так, что Юджин мелко затрясся под его рукой и затих. Паршивая свинья, он даже умирает как хряк на заклании.
Когда ещё теплое тело начинает остывать, а нож уже вытерт перчаткой и спрятан в ножны, ему ничего не остаётся, как мечтать. И Крик медленно и устало прикрывает глаза, не снимая маски. Он словно сросся с ней, и она стала его вторым лицом, самым искренним, самым смелым, честным и привлекательным.
Он знал, что нравится ей тоже. Чувствовал по тому, как она обхватила его голову… В паху от одной мысли тяжело налилось, и он громко выдохнул, вспоминая гладкую кожу бёдер, которые оглаживал. Он хотел себе святыню — и он получил. Совсем юная, оказавшаяся совершенно безвинной, попавшая в дурную историю лишь потому, что связалась не с тем, с кем следует… Это ничего, он защитит её от них. Защитит… От себя бы защитить. И так ли она безвинна?.. Он узнает. Крик выдохнул и посмотрел коротко в небо. Лучше бы это было правдой. Он не способен её убить так же просто, как любого из них. Но если будет надо?
Когда надо, он, в отличие от всех этих ублюдков, делает. Ему всё равно, сколько человек потребуется убить, если нужно, он зальёт Вудсборо кровью. Сегодня полицейские патрули ищут его не в том месте… и она пока что безвинна. Быть может… воспользоваться шансом?
Крик плавно скользит по ремню перчаткой, расстёгивая его и касаясь себя под бельём. Он уже давно возбуждён и взвинчен, это состояние не проходит вот уже несколько дней.
Стиснув зубы, он толкнул лезвием ножа маску с подбородка и выдохнул пар. Лицо раскраснелось, но убийца без смущения остался на коленях, вспоминая, как это было с ней, и как её рука легла ему на затылок. Он бы отдал многое, чтобы ощутить это снова.
Глубоко вздохнув, он застегнул молнию брюк, не давая себе опомниться — и уже куда трезвее взглянул на тело Юджина, распластанное в луже крови. В его голове вызрел план. Он горячо захотел прямо сейчас увидеть её — снова, потому что не смог бы иначе. Потому что после того, как выпотрошил эту свинью, чувствовал себя грязным, и ему нужно очиститься.
К ней, к ней… когда это стало потребностью? Крик хладнокровно спрятал нож под краем безрукавки, осмотрел место преступления критически. Что увидит полиция, когда прибудет сюда? Его фирменный почерк, конечно. И Уайтхэда, раскинувшегося в грязных комьях земли.
Он заслужил смерть, но почему тогда Крик хочет отмыться?..
Руки крепко сжимают моё горло и хватают за локти, под коленями, поперёк живота, потому что скользят и не остаются на месте. Они жадно трогают и рвут на мне одежду, тело горит от желания и дрожит от нахлынувшего прогорклой, тёмной волной страха — и я захлёбываюсь и бьюсь, силясь вырваться, но понимая, что не могу этого сделать… и никогда не смогу.
Рассветное небо освещает его силуэт. Он пришёл очень ранним утром, проник ко мне через окно, спрыгнул пружиняще на пол и сразу взял в руки, сгрёб и прижал к себе, тихо покачивая. Сознание отказывалось верить, что всё по-настоящему, а во сне я могла и хотела делать то, что никогда бы не сделала в жизни. Думала, что он ненастоящий и только лишь снится мне, а потому немедленно сгребла чёрную ткань у него на груди и обхватила рукой за талию, спросонья уткнувшись лицом ему в плечо.
Опять этот сон. Третий день кряду я вижу его — почему не Стива, с которым мы расстались только вечером? Он снова взялся провожать до дома, а я простила ему те слова… Почему не парня из той моей жизни? Нет, ко мне приходит чёртов убийца. Мне от этого горько-сладко, страх вязнет на языке, но хочется снова ощутить это — прикосновение и близость кого-то настолько же опасного, как он… нет. Его самого.
Я не поняла, что произошло, пока мозг не пронзило: это не сон, это не понарошку. Пальцы сжались крепче на его одежде, я ощутила запах леса, исходивший от него — и отшатнулась, дёрнувшись в постели. Но Крик придержал меня за талию, насев коленом на белую постель, и молча привлёк к себе обратно на плечо, заставляя, занемевшую от страха, подчиниться.
— Прекрати, — взмолилась я, шепча в пустоту и прижимаясь. — Для чего ты делаешь это. Зачем приходишь ко мне…
Его одежда в крови: это значит, он убил кого-то опять. Я отстранилась, и он позволил. Осторожно провела по его предплечьям, скользнула по ним ладонями и села в постели, слыша его тихое дыхание и бешеный стук собственного сердца. Посмотрела в чёрные глазницы и нехотя прикоснулась обеими руками выпуклых белых щёк кричащего лица. Он выдохнул с таким облегчением, что мне стало не по себе.
— Не прогоняй, — только и пробормотал он, мягко опадая в мои руки, и я вспомнила, как всё началось, подхватывая его и крепко стискивая.