Кто люб богам

- Джулиан Кестрель! – поразился Тиббс. – Я польщён. – Он снял запачканную в земле перчатку и пожал гостю руку. – Уж не хотите ли вы сказать, что приехали сюда из города, чтобы увидеть меня?

- Не совсем. Но сейчас я здесь, и мне бы очень хотелось поговорить с вами.

- Я буду очень рад. Пожалуйста, входите, – он открыл калитку.

Джулиан поблагодарил своего проводника и дал ему монету. Мальчик собрался бежать, но Тиббс остановил его изящным жестом руки.

- Отвези это назад, хорошо, Сим? – он указал на маленькую тележку, полную сорняков и камней. – А потом постучи в окно кухни и скажи миссис Хатчинсон, что я велел дать тебе миндаля в карамели.

- Ага, сэр, – с готовностью отозвался Сим.

Тиббс провёл Джулиана в коттедж, не забыв обтереть грязь с рабочих ботинок.

- Моя экономка сама делает миндаль в карамели с патокой. Разгрызть такое непросто, и мои зубы уже не справляются. Но дети любят это. Я люблю воспитывать детей – это хорошие слушатели.

- Слушатели чего?

- О, у человека моих лет, особенно много попутешествовавшего, накапливается много историй. А мои все правдивы – хотя приукрашены, конечно, – он улыбнулся. – Дети любят развлечения, а мне нравиться развлекать их. Взаимовыгодное соглашение, как ты посмотри. Гостиная здесь.

Он указал Джулиану на большую, светлую комнату, занимавшую бо́льшую часть первого этажа и отделанную сверкающими дубовыми панелями. Окна были занавешены ситцевыми шторами с бирюзовыми и жёлтыми узорами. Заднее окно выходило на небольшую теплицу. Тиббс показал на неё Джулиану.

- Это моя гордость и отрада. Я построил её после того, как приобрёл дом. С тех пор, как я поселился в деревне, у меня всегда была страсть к садоводству. Никогда не думал, что займусь этим – раньше я всегда жил в городах. Сад перед коттеджем просто декоративный, а там я выращиваю виноград и персики. А мои огурцы, осмелюсь сказать, великолепны.

Он повернулся к Джулиану и поднял брови в весёлом недоумении.

- К чему этот пронзительный взгляд, мистер Кестрель? Я сказал что-то важное?

- Мне интересно, не могли ли мы с вами встречаться прежде.

- Встречаться прежде? – Тиббс широко открыл глаза. – Я не думаю, что это возможно. Если бы я имел честь быть с вами знакомым, я бы запомнил.

Джулиан понимал, что под полной озадаченной искренности маской Тиббс потешается над ним. Это была дуэль умов, а он сражался вслепую. Это обескураживало, но вызывало азарт. Этот противник был достоин его. Вслух он сказал:

- Дело не в вашем лице, а в голове. Я хорошо запоминаю голоса – лучше, чем лица и имена. Ваш кажется мне поразительно знакомым.

- Я хотел бы помочь вам, мистер Кестрель, но не знаю случая, при которым мы могли бы встретиться. Я жил на континенте бо́льшую часть последних двадцати лет.

- Как и я – большую часть последних десяти.

- В самом деле? Тогда я могу предположить, что мы могли столкнулся в какой-нибудь европейской столице. Но я этого не помню. Хотя мне почти семьдесят четыре – память может играть со мной злые шутки.

- Я не думаю, что с вами можно вообще играть шутки, мистер Тиббс.

Тиббс широко улыбнулся.

- Мой дорогой мистер Кестрель, я не могу выразить, как я раз вашему визиту! Я соскучился по цивилизованным беседам.

- Я счастлив порадовать вас, но должен признаться, что приехал не за этим. Ваш племянник сказал, что его сестра живёт с вами. Сейчас же я узнаю, что её здесь нет и никогда не было. Интересно, вы не можете предположить, как её брат так мог ошибиться?

Тиббс с сожалением улыбнулся и принялся ходить взад и вперед, размахивая рукой.

- Вы не должны винить мальчика. Он просто пытался защитить её репутацию.

Брови Джулиана взлетели. Тиббс был удивительно искренен – почему?

- Если я столкнулся с семейной тайной, я буду осторожен настолько, насколько могу. Последнее, чего я хочу – это бросить тень на репутацию дамы. Но дело не в пустом любопытстве. Я помогаю Боу-стрит расследовать убийство.

- Да, я знаю. Квентин писал мне об этом. В последнем письме он рассказывал, что вы уже дважды его расспрашивали. Я надеюсь, вы с ним закончили – для него это было убийственно тяжело.

- Много ли он рассказывал вам о своем участии в расследовании?

- Он рассказывал, что нашёл тело. Что его расспрашивали о событиях, что происходили до убийства и о его дружбе с Александром Фольклендом. – Тиббс впервые стал серьёзен. – Вы подозреваете его?

- Да.

- Могу я спросить, почему?

Джулиан решил ничего не рассказывать о письмах сэру Малькольму. Клэр мог утаить от это деда, и узнав такое, Тиббс мог не захотеть ещё больше компрометировать племянника.

- Потому что он не раз уклонялся от ответов и – простите мою прямоту – лгал. Он сказал, что его сестра живёт с вами; но деревенские говорят, что она стала компаньонкой некой леди с континента. Или это ещё одна история, призванная спасти её репутацию?

- Это наполовину правда. Моя племянница и правда на континенте, но она не компаньонка. Она там одна.

- Простите меня, мистер Тиббс, но когда уважаемая семья пытается скрыть, где находится дама, это редко делается потому что она одна.

- Хорошее замечание. И я хотел бы рассказать вам зловещую историю о том, как она сбежала в итальянским учителем музыки, но это было бы слишком обычно и прилично для Верити. Она последовательница Мэри Уолстонкрафт, как вы знаете. Она всем сердцем верит, что если мужчины и женщины наделены равным умом и добродетелью, то женщина не должна быть подчинена мужчине. Можете представить себе, какой скандал она бы устроила, если бы начала говорить об этом в Лондоне – или, хуже того, в деревне, вроде этой. Общественное мнение было бы против неё – оно разделяет не идеалы Американской республики или Французской революции, а превозносит семейную жизнь, домашний очаг и возводит женщину на пьедестал. И заточает их на нём, как говорит моя племянница.

А на континенте она может пользоваться свободой. Там она не ограничена приличиями, с которыми столкнулась бы здесь. Когда Квентин решил вернуться в Англию и учиться на барристера, я тоже решил перебраться сюда и провести последние дни на родной земле. Верити тогда отказалась ехать с нами. Она знала, что не сможет изображать застенчивую дебютантку и что только выставит на посмешище себя, а значит и Квентина. Поэтому она не поехала. И она не потерпела бы дуэнью, так что я никак не могу указывать ей, как жить, хотя принять это нелегко. Ей двадцать три, она сама распоряжается своими доходами, и ничто на земле не может остановить её, если она что-то решит.

- Кажется, она очень отличается от брата.

- О, да. Квентин никогда не создавал проблем. С раннего детства он был таким же как сейчас – застенчивым, задумчивым, прилежным юношей, у которого голос совести был громче голоса разума.

- Кажется, сейчас голос совести несколько поутих. Во всяком случае, позволил ему совершить несколько прямых обманов.

- Я не знаю, о каких обманах вы говорите, кроме того, что Верити живёт со мной. И эта была ложь ей во благо, потому что было бы очень неловко раскрывать, где и как она живёт. Люди бы взъярились, узнав, что молодая незамужняя девушка путешествует по другим странам одна – даже, если бы поверили, что она одна, что крайне маловероятно. Вот, что я скажу – все слова Квентина, что не была правдивыми, были вызваны братской любовью и верностью. Верити – трещина в его броне. Его совесть – воск в её руках.