Кто люб богам

- Он сказал мне, что сделает для неё все, что угодно, если она того захочет, и наоборот.

Тиббс улыбнулся.

- Это правда. И это скверные условия для Квентина, потому что он никогда бы не попросил ничего низкого или опасного для Верити, а она не столь разборчива. Я не хочу сказать, что она порочна или эгоистична – она не будет просить его красть ожерелья или тому подобное. Но если ей в голову придёт, что какой-то поступок будет правильным – даже если никто ни на Земле, ни на небе не согласится в этом с ней – она сделает это и, если нужно, позовёт Квентина на помощь.

- Возможно, она решила, что будет правильно убить Александра Фолькленда. Брат бы помог ей и в этом?

- Честно говоря – да. Я думаю, что помог бы. Но почему бы ей подумать такое? Она с ним даже не знакома.

- Как вы можете быть уверены? Вы же сказали, что не видели её с тех пор, как приехали сюда, то есть уже полтора года.

- Это верно. Но я говорил вам, что она живёт на континенте. А я знаю, что мистер Фолькленд в Англии – Квентин иногда упоминал его в письмах.

- Мне хотелось бы прочитать эти послания.

- Увы, мистер Кестрель, я не храню писем. Иногда они всплывают и преследуют своих авторов. Иметь письмо – всё равно, что держать в руках часть чужой жизни, а это нечестно. Так что я сжёг их.

Джулиан насмешливо улыбнулся. По крайней мере, увёртки Тиббса были забавными.

- Да, Фолькленд был Англии последние полтора года, но как вы можете ручаться, что Верити не приезжала в Англию в эти полтора года?

- Потому что её письма приходили со континентальными штемпелями.

- Факт, который не может ничего доказать или опровергнуть, потому что этих писем у вас нет.

- Увы, это так.

- Вы играете со мной, мистер Тиббс.

- С вами, мистер Кестрель? Я бы не посмел. Сейчас вы представляете величие Закона.

- Перед которым вы, как мне видится, не слишком трепещете.

- О, должно быть, я слишком долго вёл бродячую жизнь. Когда вы узнаете мир с моё, вы тоже станете циничным и всепрощающим. Вы думаете, что глупо всерьёз верить в то, что закон может заставить людей быть добродетельными, и сочувствуете беднягам, которых бичуют, сажают в тюрьмы и вешают просто потому что они несовершенны, как и все мы.

- Убийство – это не просто проявление несовершенства.

- Конечно, тут вы правы, – Тиббс слегка поклонился, подчёркивая своё согласие.

«Он верит хоть во что-то из того, что говорит? – гадал Джулиан. – Или просто развлекает меня, как соседних детишек?»

- Могу я спросить, чем вы занимались, когда жили за границей?

- Я был портным. И как знаток могу сказать вам, что вы превосходите то, что в газетах и на вывесках пишут о вашем великолепном вкусе.

Теперь бы черед Джулиана кланяться.

- Я польщён, мистер Тиббс. Могу я в ответ сказать, что мне не доводилось видеть портного, что мог бы сравниться с вами манерами и умом?

Тиббс снова поклонился – и тут Джулиана вновь укололо чувство узнавания. Где во имя всего святого, он мог прежде видеть этого человека?

- А, – сказал Тиббс, – но я готов поспорить, что вы не встречали и портного, что годами жил на континенте, не сумев при этом развить свой ум и манеры.

- Вы должно быть, достигли больших успехов, если ушли на покой так рано и в таких удобных обстоятельствах.

- Должен признаваться, я и правда неплохо справился. Но кроме того я бы опекуном двух детей с шести лет, которым их отец оставил кругленькую сумму на содержание. Они никогда не нуждались в том, что могли дать их деньги или моя изобретательность.

- Почему вы забрали их за границу?

- Я всегда хотел путешествовать, – просто ответил Тиббс, – я никогда не был женат, не имел своей семьи – ничто не держало меня в Англии. У моих подопечных после смерти родителей тоже не было здесь родных. У нас не было причин не поехать в странствия.

- Куда вы уехали?

- Первые несколько лет приходилось убегать от войн. Большую часть времени мы провели в Швейцарии. Но после Ватерлоо стали ездить повсюду – мы были во Франции, Италии, Австрии, в бассейне Рейна. Необычная жизнь для детей. Но я не думал, что традиционное английское воспитание было бы для них лучше. Я не хотел отправлять Квентина в обычную школу. Он слишком мягок – однокашники съели бы его живым. А Верити слишком умна и сильна волей, чтобы смирно сидеть и вышивать или расписывать каминные экраны. За границей не было миссис Гранди[71], что погрозила бы нам пальчиком, и я мог дать им такое образование, какое хотел. У них был учитель, что путешествовал с нами. Верити училась тому же, что и Квентин – даже латыни и греческому. Она твёрдо решила посмеяться над теми, кто считает, что мёртвые языки слишком сложны для хрупких женских умов.

Джулиан задумался.

- А как мисс Клэр выглядела?

- Почему вы спрашиваете? – любезно спросил Тиббс.

- Я надеюсь, что когда-нибудь буду иметь честь с ней познакомиться. Не хотело бы пропустить такую возможность, не узнав её.

- Верити не похожа на Квентина – она светлоглазая блондинка. Высокого роста – для женщины – и очень худая.

- Красивая?

- Мой дорогой мистер Кестрель, красота – в глаза смотрящего, и я не могу дать оценку.

- Это значит, что у неё нет бородавок, косоглазия или горба?

- Нет, – ответил Тиббс с улыбкой, – ничего подобного.

- Вы не можете предположить, где можно найти её? У неё должны быть друзья на континенте, с которыми знакомы и вы – я предполагаю это в интересах того, что она действительно там.

- Вы очень добры, предполагая это, даже в интересах чего угодно, но лжец из меня никудышный, – глаза Тиббса замерцали. – Я был бы счастлив дать вам имена и адреса её друзей в Париже, Вене и так далее. Дайте мне пару минут написать их.

«Конечно, ты это сделаешь, не так ли? – подумал Джулиан. – Тебе бы хотелось увидеть, как я бегаю по всей Европе за пустышками».

- Я не могу доставлять вам такие трудности. Спасибо за то, чтобы соизволили поговорить со мной.

- Вы уже уезжаете? Я надеялся, что вы останетесь на обед.

Джулиан сухо улыбнулся.

- Вы очень добры, но кошки-мышки – утомительная игра, а у меня есть куда потратить силы. Ваш слуга, мистер Тиббс.

Он вернулся в трактир, где оставил кучера. Обнаружив, что тот относительно трезв, Кестрель велел ему подать двуколку. Пока они тряслись по обратной дороге, Джулиан боролся с загадкой Тиббса. Его лицо, его голос – даже есть странное название «Монтакьют» – всё это всплывало в его памяти, но ускользало от взора. Он чувствовал, что Тиббс мог бы развеять этот туман, если бы захотел. Но как заставить его говорить?

По крайней мере, теперь он знал, что Верити Клэр пропала, а её дед и брат скрывают, куда. Но почему? Она была соблазнена, погублена, забеременела? Больна или умерла? Быть может, она совершила преступление – и не было ли этим преступлением убийство Александра Фолькленда?

Вопросов намного больше, чем ответов. А осталось всего три дня. Джулиан, сбитый с толку и слегка огорчённый поражением, что нанёс ему Тиббс, отказывался работать дальше. Дорога стала ровной, а поездка – относительно терпимой, так что Кестрель уснул.