Страница 86 из 91
Саныч сразу решил, что на этот раз к врачам не пойдёт. Это на месяц зашьют проволокой челюсти. Кушать через трубочку - полбеды. А вот пить с зашитым ртом уж возраст не позволял. Десять лет назад он и не парился, что его может стошнить. Хотя помнится, тогда, всё ж раз, друган сидел рядом, с пассатижами. Пока Саныч пьяный спал беспокойно. Тогда не стошнило, а вот сейчас стошнит. И другана нет, такого чтоб с пассатижами. Чтоб рот развязал.
Ещё рёбра пронзала острая боль от всякого движения, и от глубокого вздоха. Не дай бог закашлять. Саныч прикинул, сколько он вчера скурил: пачки две, три, четыре? Как-то с Басухой, они на двоих скурили блок за ночь. А сколько он подобных ночей не запомнил...
В последнее время он стал часто кашлять взахлёб по утрам, отхаркивая какую-то гадость. Вот и сейчас в горле ужасно першило. Нет, рот зашивать он не станет. Придётся самому держать месяц зубы сжатыми.
Дабы понять, что это лучший вариант, достаточно вспомнить двухметрового бугая в окровавленном белом халате выпускающего из кабинета страшно кричавшую, до этого, женщину. Бугай тогда пробасил: следующий. У Саныча в животе похолодело, и было от чего. Никакого обезболивающего, и похожий на пассатижи Басухи инструмент. Врач сжимал его здоровенной ручищей, выдёргивал из дёсен проволочку за проволочкой. Те за месяц конкретно вросли в плоть. Сначала верхняя челюсть, затем нижняя.
Когда Саныч вышел из кабинета, Басуха ожидавший его, похвалил с иронией:
- Молодец, не кричал.
- Так у меня рот же зашит был.
Тогда они пошли в блинную. Саныч месяц об этом мечтал, кушая супчик через трубочку. Но тогда он так и не смог съесть ни одного блина. Челюсти атрофировались, приоткрывались маленькой щёлочкой, рот не работал.
Не, Саныч твёрдо решил к врачам не ходить.
Он лежал на своём разложенном диване. Хорошо, что не на кровати в спальне, оттуда дольше добираться до туалета. Саныч порадовался своей привычке не налегать на закуску в гостях. У Стасика позже обнаружилась картошка. Нажарили. Но Саныч практически не ел. И теперь радовался, что приспичило его всего лишь по малому. Он начал долгий подъём с дивана не громко вскрикивая сквозь зубы от острой боли в рёбрах.
Саныч смутно помнил, как вчера, должно быть поздно, возвращался домой. Ему очень хотелось, наконец, остаться одному. О пути домой он помнил только отчаянно уезжающий из-под ног асфальт. Судя по стёсанной ладони, и ноющей коленке, он падал. А после, у его подъезда, были какие-то люди. Их возраста - не вспомнить. Знал только, что целая компания была.
Справившись с туалетом, Саныч принялся отмывать кровавую корку, осторожно склонившись над ванной. И вдруг вспомнил:
- Вон, одно быдло тут пьяное ходит. Дыра и есть дыра.
Это он услышал за спиной, уж открывая дверь своего подъезда.
- Я сумею простить вас, если сейчас же свалите отсюда, - Сказал, оборачиваясь к компании Саныч. - Хотя в жопу милосердие, вы назвали мою улицу дырой.
Он ничего не помнил о драке, но кто победил, догадывался. Жаль его жизнь не снимают американские кинематографисты. У них бы хороший парень победил. А ведь он даже и фразу сказал киношную. Небрежно-пафосную, как хороший парень.
Саныч усмехнулся своим мыслям и тут же скривился от боли. Он посмотрел на костяшки своих кулаков. Те были целёхоньки, и ничуть не болели.
"Вот и, слава богу, - подумал он. - Лишь бы мерзавцы не пострадали"
Он, вообще считал, - что драться с незнакомцем, у которого вполне может оказаться ВИЧ, гепатит, и чёрт знает, что ещё, - полнейший идиотизм. И объяснил бы ему кто, Христа ради, зачем он вечно поступает не по своему разумению? Хуже собаки, всё понимает, но поступить правильно не может.
Саныч, склонившись, подставил под тёплую струю щёку, и осторожно, пальцами, продолжил отмывать въевшуюся в щетину кровавую корку. Бледно розовая вода закрутилась водоворотом вокруг стока ванной. И тут Саныч вспомнил свет, ворвавшийся в дверь подъезда. А в нём девичья фигура, спрашивающая: живой?
"Точно, - подумал Саныч. - Это ж соседушка новая помогла добраться мне до квартиры, до диванчика".
И всё ж он вчера был здорово пьян, и ничего подробнее вспомнить не мог.
Санычу больших усилий стоило снять окровавленную футболку и штаны. На это ушло около получаса. Было очень больно, и к тому ж его начинало мутить. Может только с перепою, а может ещё и сотрясение мозга. Последнее радовало, последнее подтверждало наличие серого вещества в голове. А как ещё проверишь, когда вся жизнь наперекосяк, и поступки указывают на отсутствие ума?
Саныч голым принялся отмывать шею и грудь. На подбородок он махнул рукой. Щетина не давала сыть окончательно кровавую корку, а поломанную челюсть особо не потрёшь.
Наконец кое-как отмывшись, он глянул в зеркало на стене. Ну, уж не восставший мертвец, каким он вошёл. Но и не красавчик. На подбородке осталось много крови. Под глазом синяк небольшой, а вот на левом боку, на рёбрах, синяк здоровенный. Точнее сказать, синий весь бок. Словно его бульдозер сбил.
Он отмыл стальную цепь, снятую с шеи перед умыванием. В её звеньях тоже засохла кровь. Затем одел вновь. Та звякнула медальоном с надписью на латыни: "Вся моя надежда на себя самого".
Мучил зверский сушняк, но Саныч лишь прополоскал рот, и ограничился маленьким глотком. С воды его непременно стошнит. Так и челюсть можно выронить в унитаз.
Кроме боли чувствовалась слабость во всём теле. В глазах заплясали светлячки от давления. Оставалось радоваться, что посетил ванну, пока были хоть какие-то силы.
И тут он подумал: "а вдруг?" Добрёл до кухни. Открыл створку стола. И о, чудо! Обнаружил чекушку водки! Когда её купили? Кто её купил? Как Митя о ней не узнал? Саныч понятия не имел. Он сам никогда не покупал чекушек. Но на опохмел старался отложить всегда. И порой, как сейчас, случались сюрпризы. Теперь ему из дому не выйти, следовало грамотно распорядиться этой чекушкой. Саныч сквозь зубы процедил полстопки и поковылял надевать трусы.