Страница 30 из 93
— Алексей Петрович, да как же так случилось, что из кавказских генералов на ногах только командующий? — непритворно удивился Кюхельбекер.
Генерал от артиллерии помедлил. Видимо, ему не очень хотелось ворошить неприятные воспоминания. Но всё же ответил:
— Ну, с Алексеем Алексеевичем всё просто. Командовал отрядом, который разбойников за Кубанью гонял, ну и простудился сильно. А с Вельяминовым мы старые однополчане. Вместе с ним Наполеона из России гнали. Ранений у него — не счесть. От застуды старые раны разболелись, так я ему и приказал в Тифлис, на тёплые источники ехать. А генерал-лейтенант Лисанович и генерал-майор Греков ходили с отрядами чеченов усмирять. Те на наш пост, Амир-Аджиюртовский, напали и командира 43-го егерского полка Осипова погубили. Осипов, конечно, и сам хорош — полк распустил, дозоры дополнительные не выставил. Тут-то разбойники и напали. Во время сражения пороховой погреб взорвался — и наших, и чеченов погибших и покалеченных много было. Вот генералы мои и пошли. Чеченов они усмирили, а Лисанович решил аманатов взять. Зазвал человек триста, дескать, для разговора. А сам решил всех задержать. Потом мне докладывали, что Греков пытался его отговорить, но безуспешно. Ну, тут уж надо было сразу — либо отпускать, либо разоружать. А Лисанович принялся народ оскорблять, а потом велел троих для примера задержать. Двое-то чеченов оружие сдали, а третий кинжал вытащил. Этим кинжалом он Лисановича ранил смертельно и Грекова зарезал. Солдаты у нас Грекова очень любили. Когда увидели, что их командир убит, то всех трёхсот на штыки и подняли... Такие вот дела, уважаемый Вильгельм Карлович. Что вы теперь скажете?
— Не знаю. И вы правы. И Петербург без вас не выстоит. Не знаю, право слово.
— Если я правильно понял, Временное правительство готово пожертвовать Кавказом?
— Совершенно правильно. Мы... (тут Кюхельбекер замялся), многие из нас считают, что можно пока увести войска с Кавказа, если оставить гарнизоны и кабардинцев, черкесов, которые ещё при Иване Грозном под русскую руку пришли. В крайнем случае отойдут в крепости на Кавказской линии.
— Отойдут. А что они там высидят? Морковкино заговенье? Да и крепости Кавказской линии мне особого доверия не внушают. Николаевскую водой из Кубани заливает, в Усть-Лабинской колодец плох. Остальные, как могли, исправили. Но, опять же, крепости хороши, когда люди в них крепки да еды вдоволь. Без поддержки из России эти крепости не продержатся и месяца. А народы те, о которых вы сказали, не выдержат борьбы с чеченами и аварами. Да и кумыки ненадёжны. Их правитель — шамхал, без пансиона из России откачнётся к Персии или Турции.
Собеседники какое-то время сидели молча. Наконец Алексей Петрович не выдержал и крикнул:
— Гаврилыч, неси поставец.
Денщик внёс небольшой сундучок. Укоризненно посмотрел на генерала, но вслух неодобрение высказать побоялся. Алексей Петрович вытащил небольшой походный графинчик и пару чарок. Собственноручно разлил по чаркам жидкость, напоминающую по цвету крепко заваренный чай.
— Ну, Господи, прости, — перекрестился генерал и бросил содержимое чарки в рот. Гость попытался последовать примеру генерала. У него это почти получилось. Вот только Вильгельм Карлович, называемый своими друзьями «Кюхлей», не имел опыта. Он судорожно закашлялся, а генерал, снисходительно улыбнувшись, протянул ему тарелку:
— Накось, попробуйте. Лучшей нет заедки для коньяка, нежели кусочек арбуза. Попробуйте, попробуйте. Этот коньяк мне Эриванский сардар прислал. Да и арбузы — тоже из Эривани.
— Но всё-таки, Алексей Петрович, — продолжил откашлявшийся и раскрасневшийся гость. — Войдёте вы в состав Временного правительства или нет?
— Нет и нет, — твёрдо ответствовал Ермолов. — Уже хотя бы из-за того, что убили вы Михаила Андреевича и Стюрлера. Ну, со Стюрлером, хотя и был он командиром лейб-гвардии, мы не особо знались. А с Милорадовичем и с Суворовым вместе ходили да и в Бородинском сражении рядышком были. Не особо друг друга жаловали, но всё же... А убил-то его кто? Убил Каховский, который у меня же здесь и служил! Помнится, когда прислали его из лейб-гвардии егерского полка в армейский, почитал я его аттестат и ахнул. Написано там было, как сейчас помню: «Разжалован в рядовые за шум и разные непристойности в доме коллежской асессорши Вангерсгейм, за неплатёж денег в кондитерскую лавку и леность к службе». Ну, думаю, прислали «подарок». А он ничего, служил хорошо. В сражениях отличился. Я сам ему реляцию о присвоении офицерского звания подписывал. Так что можете меня объявить государственным преступником, но Кавказский корпус на Петербург я не пошлю. И сам не поеду.
— Понял вас, господин генерал, — обречённо вздохнул Кюхельбекер. — Только скажите — а не повернёте ли вы свой корпус супротив нас, присоединившись к самозваному императору Михаилу?
— Насчёт «самозваного», тут уж вы, любезнейший, лучше помолчите. Но можете быть уверены — в Москву я свой корпус не поверну. Кстати, так я и государю-императору просил передать.
— Вы вели переговоры с посланцами Михаила?
— Государя, — строго поправил генерал. — А кто вы такой, сударь, чтобы я вам отчёт давал? Впрочем, извольте. Не для вас, а для ясности. Для тех, кто в Петербурге сидит, а вас жизнью рисковать заставляет. Был у меня мой племянник, слышали, наверное, о нём — Давыдов.
— Поэт Денис Васильевич Давыдов?
— Для кого поэт, а для кого — боевой генерал. Он ведь как о событиях на Сенатской услыхал, то сразу же в Москву прискакал. А туда и Михаил Павлович прибыл. Император племяннику моему всю кавалерию поручил. А что — Денис хоть и поэт, но и командир отменный.
— Всегда считал Дениса Васильевича либералом. Думал, что он будет на нашей стороне.
— А он либерал и есть. Только не революционер, как Вы, а… — тут генерал замешкался, подбирая нужное слово, — а фрондёр. Пошумит-пошумит, пару стишков накропает, а прикажет государь — он в седло и за саблю. Вот так вот. Видите, господа, Михаил Павлович мне большее уважение выказал, генерала на переговоры прислал. А тут... коллежского асессора. И то как государственный преступник вы, вероятней всего, будет лишены всех чинов и званий.
— А мне ничего и не нужно.
— Верю, не горячитесь. Но вы подумайте: если уж такие либералы, как Давыдов, не пошли к вам, то с кем вы останетесь?
Кюхельбекер вздохнул. Ему вспомнились строки из собственного романа в стихах:
Роман был начат ещё в лицее, но не был завершён. И будет ли закончен?
— Ладно, Вильгельм Карлович, расскажу всё как есть, — сжалился Ермолов. — Изложу вам то, что и Денису Васильевичу сказал. Теперь послушайте. Даже если бы я был полностью на чьей-то стороне. Неважно, на стороне императора ли, на стороне ли мятежников. И даже буде сейчас лето, и дороги хорошие, и провианта вдоволь, и чечены полностью замирены, я всё равно бы не двинул корпус с Кавказа.
— Отчего так?
— А оттого, сударь мой, что в самое ближайшее время грядёт война. Или же у вас в Петербурге ничего не знают и ничего не ведают? Я же, почитай, с самой весны прошлого года депеши слал — и государю императору, и министру иностранных дел Нессельроде. Неужели никто ни о чём не знает?
— Нессельроде исчез. Его бумаги ещё никто не разбирал. А бывшая императорская канцелярия сгорела.
— Как так? Кто посмел? — рыкнул генерал недоумённо.
— Народ, — коротко выдохнул Кюхельбекер, не желая вспоминать ужасов 14 декабря.
— Ясно. Восставший народ врывается в казематы Бастилии. Поход пьяных голодранцев в Тюильри, мать вашу так, — не выдержал Ермолов, потрясая кулаком.