Сто имен

Зная всё это, Китти, проводив Констанс, в последний путь, вернулась к себе домой не зализывать раны, но посыпать их солью, то есть перелистывать свои статьи, вникая, что же она делала не так, прикидывая, как двигаться дальше, в чем её сила и в чем слабость. Перечитывая тексты, написанные в последнее шесть месяцев, она сразу увидела, чего в них недостает: искры. Не хотелось в таком признаваться, и вслух, перед кем угодно, Китти стала бы это яростно отрицать, но вот очевидность: она перестала живописать, она работала прилежно и механически, раскрашивая части рисунка по номерам. Её тексты оставались информативны, эмоциональными, увлекательными, в них имелось шарм и стиль, они соответствовали основному плану - раскрывать известную тему в новом ракурсе (для ежемесячного журнала самое главное - собственный взгляд на уже прозвучавшие сенсации), и все же во рту оставался привкус, словно от несвежей еды. После катастрофы, постигшей её в “Тридцати минут”, Китти понимала, что ничто из написанного не будет радовать её, как радовало прежде, и, возможно, чувство удовлетворения уже никогда не вернется. Она знала, что придирается к себе, выискивает изъяны и не обращает внимания на то, за что заслуживает похвалы, что её смущает каждое её слово и каждый поступок, но, даже оставляя за скобками самокритику, писать она правду стала намного хуже.

Обожаемые Констанс мозговые штурмы нравились редакции не всем. Для Китти это был восторг и упоение но она знала, что, хотя Пит и Черил уважали установленные Констанс правила, им бы скорее покончить с общим обсуждением и сбежать из офиса, чтобы обратиться к собственным источникам вдохновения: буду пролистывать другие журналы и газеты, шарить в Интернете, смотреть круглосуточные программы новостей в поисках чего-то свежего, модного, горячего. Констанс всегда призывала искать ответы в себе, и Китти была с ней полностью. Загляните себе в душу, говорила Констанс: что волнует вас сегодня, какой вызов стоит перед вами, какие проблемы актуальны - не где-то в мире, но здесь, вашем сердце, в вашем уме. Для таких, как Пит и Черил, что шаманские заклинания, а Констанс верила, что настоящий сюжет приходит изнутри. Она хотела, чтобы её сотрудники писали не на продажу, а в первую очередь для самих себя - только тогда, по её убеждению, журнал находит отклик у читателей. Ей мало было информативности и чистоты стиля, она старалась в каждом журналисте пробудить талант. Каждый материал Констанс проговаривала с тем человеком, которому его заказывала, - она всегда знала, кому подойдет тот или иной сюжет, для кого станет интересным вызовом, - и констанс умела выслушать чужие идеи. Так,в диалоге, решалось, как будет подана статья. И Констанс не уставала повторять: “Прислушивайтесь к чужим идеям!”

Вот оно! Наконец-то Китти поняла, в чем загвоздка. В материалах, написанных Китти для “Etcetera” за последние полгода, не брезжит ни единой оригинальной идеи. Все сюжеты подсказаны Питом и Черил, кем-то из коллег, кому своего материала хватало и некогда была браться ещё и за это. Китти не замечала, как это происходит, и нисколько по этому поводу не беспокоилась, - не замечала и не протестовала, потому что вовсю работала на “Тридцать минут”, а там она занималась только тем материалом, который ей предлагали сверху. Методы телевизионной работы отразились и на её манере писать. На телеканале снимали сюжеты, которых лично никак не задавали Китти, она даже не пыталась поглубже зарыться в них, не хватало времени: то вдруг самое подходящее освещение, срочно снимать, то вдруг свет ушел, отсняли, но часть времени у них срезали, потому что другой сюжет показался более выигрышным, то дают интервью, то не дают интервью, надо чем-то заполнить образовавшуюся лакуну, и Китти непрерывно включалась и выключалась, словно кран в ванной. Ей такой стиль работы не шел впрок, целыми днями трудились ноги, а не голова. За шесть месяцев ни одна свежая идея не посетила её мозг, и когда Китти это поняла, так перепугалась, что с неделю вообще ни о чем не могла думать, сколько бы ни тужилась. Тепер-то она знала, что пыталась объяснить ей Констанс во время последнего разговор в больнице: Констанс упрекала Китти в том, что она пишет по заказу, а не выбирает сюжеты по собственному разумению и вкусу. Тогда Китти подумала, что речь идет о том провале в “Тридцати минутах”, но, может быть, Констанс имела в виду и статьи для “Etcetera”? Да, конечно же, Констанс переживала за свой журнал.

Китти поплелась в конференц-зал, примыкавший к кабинету Констанс. Пережитое унижение было свежо в её памяти, в голове никаких оригинальных идей, и там её не ждут Боб и Констанс, не от кого ждать поддержки. Безнадежное одиночество. Хотя в отсутствие Констанс такие собрании проводились ежемесячно, пока она была жива, она могла отменить любое решение, а теперь Пит главенствует, Боб все ещё не вернулся на работу - впервые заседание проходить при таком раскладе. Китти отворила дверь, и все глаза уставились на неё.

— Привет.

— Китти, - не слишком приветливо заговорил Пит, - мы тебя сегодня не ждали. Боб сказал, что отпустил тебя на неделю.

Судя по тону, он рад бы и две недели её не видеть. Или у неё уже паранойя?

— Отпустил, - подтвердила Китти, пробираясь в задний ряд - больше сесть было нигде. - Но больше всего мне хотелось быть здесь. - Она поймала на себе чей-то сочувственной взгляд.

— Ладно. Окей.Мы обсуждаем ближайший выпуск. Он будет посвящен памяти Констанс.

К глазам подступили слёзы.

— О, как прекрасно!

— Итак! - Пит громко хлопнул в ладоши, Китти подскочила от неожиданности. - Идеи. Предлагаю отвести от восьми до двенадцати страниц жизненному пути Констанс: о сем она писала в разные годы для “Etcetera” и для других изданий. Крупнейшие сенсации, открытые ею авторы. Хорошо бы дать интервью с Томом Салливаном, как она помогла ему обрести свой голос и укрепить свой талант. Дара, ты возьмешь интервью у Тома, я поговорил с ним на похоронах, он дал согласие. Ниав, ты расскажешь о других писателях, живущих и умерших: как она открыла их, что они написали, что писали с тех пор, и так далее.

Сара, Дара и Ниав кивали и делали пометки.

Пит продолжал распределять материалы, а в Китти нарастало ощущение: все идет вкривь и вкось. Констанс взбесилась бы от такого выпуска, и не только потому, что он целиком вращался вокруг неё, но потому, что под новым соусом подавался старый материал. Китти оглядела собравшихся, пытаясь угадать их реакцию, но все сосредоточенно, торопливо забивали в ноутбуки распоряжения Пита. Именно распоряжения - ни поощрения, ни внимания к другим, ни малейшей попытки узнать, что же думают сотрудников. Пит не просил их поделиться личными воспоминаниями, рассказать о той женщине, которую все они так почитали, - не, он жестко выдавал информацию и навязывал всем собственные идеи. Конечно, даже это Питу давалось нелегко, это китти понимала, к тому же у неё своих мыслей не имелось, так что она прикусила она.

— Так, с этим разобрались, теперь остальные разделы. Пол, как продвигается статья о китайцах в Южной Африки?

Начали обсуждать остальные рубрики. С приношением памяти Констанс покончено. Этого Китти не стерпела.

— Послушай, Пит!

Он молча глянул в её сторону.

— Я не знаю, но все это как-то…не ново, а? - Рискованно бросать такой упрек людям, уже взявшимся за дело. Вокруг зацокали языками, заерзали на стульях. - Я насчет этой мемориальной части Констанс терпеть не могла возвращаться к старым темам.

— Если б ты слушала внимательно, Китти, убедилась бы: мы отнюдь не собираемся перепечатывать старые. А оглядываться на прошлое необходимо, в этом вся суть мемориального раздела.

— Конечно-конечно, - заторопилась Китти, ей вовсе не хотелось ещё и тут нажить себе врагов. - Но Констанс в таких случаях говорила: это все равно что снова пользоваться использованной туалетной бумагой. - Китти попыталась засмеяться, но никто не засмеялся в ответ. - Она бы не захотела, чтобы мы оглядывались и вспоминали, она бы потребовала чего-то нового. Смотреть вперед, сделать что-то настоящее в её честь.