Страница 24 из 38
Прошло почти 40 лет после этого события, а предо мною часто, ясно, незабываемо ярко всплывает дивная картина молитвы православного еврея-исповедника перед очами иконы Божией Матери и слышится его радостный голос, звучащий несокрушимой верой и пламенным глубоким желанием славословить "Честнейшую Херувим"!
Дополнение редактора
Нам писал профессор Гротов из Рима, что он, будучи на Соловках заключенным по той же статье, что и Иван Михайлович, почти в то же самое время, встречал Александра Яковлевича и тоже был очарован его истинно христианским поведением. Он знал, что его вскоре арестуют. В том же году, за тот же дух истинно христианского смирения его расстреляли, как ненужного и даже опасного для строящегося богоборческого общества бездушных… Но пал коммунизм на дно адово, развалился как нечто ненужное и даже опасное, как зараза, истощающая здоровый организм русского народа. И теперь крайне нужен такой человек, да нет его, выродились герои смиренномудрия! И Русь взывает к духу их прошлого, как к живым, ибо у Бога все живы: "Величаем вас, святые мученики, и чтем честная страдания ваша, яже за Христа претерпели еси! Помогите нам!!!"
А относительно почитания любвеобильного Александра Яковлевича как святого могу сказать следующее. К нам пришла молодая еврейка и просила крещения. К этому ее хорошо подготовил отец Серафим (Роуз) и вдохновил новомучениками, которые тогда недавно были прославлены, и она хотела иметь святого Патрона, одного из них. Она смиренно просила меня ей назначить любого святого в небесные покровители, и я дал ей малоизвестную праведницу Агафью Гомельскую, заморенную голодом в 1939 году. И вот эта святая Агафья начала делать свое дело. В душе новой ревностной православной христианки родилась мысль помогать людям, инвалидам, пожизненно увечным. И вдохновила ее усыновить слепорожденного мальчика, родители которого наотрез отказались от него. Такой подвиг в наше избалованное время вряд ли любой может понести. У нее была духовная мать, Елена Юрьевна Концевич, которая не одобрила идти на такой подвиг богатой, избалованной, разведенной молодой женщине, да уже имеющей сына. Ее новый муж пил, но не препятствовал. Как быть? И вот взмолилась она Пресвятой Богородице, и Та навела мысли опять-таки к новомученикам, благо, что в это время готовилась книга к печати "Russia's Catacomb Saints". И тут Агафья узнала о святом Александре-фельдшере и стала ему молиться, чтобы он дал ей бедного младенца и взял на себя заботу о нем, так как ей самой вряд ли справиться. И он услышал, и взял нового слепого православного христианина на свое попечение, и охраняет его, как святым и подобает. Чтобы мальчик Александр научился почитать иконы и своего небесного покровителя, для него была сделана резная икона Святого, чтобы он ручками "видел" ее и прикладывался, как подобает православному христианину.
Но самый замечательный момент в жизни Агафьи в связи с ее сыном, уже взрослым, образованным и самостоятельным, — это милость Божия, коснувшаяся ее сердца, когда Господь открыл ей возможность побывать на Соловках и помолиться там святому мученику Александру Яковлевичу Якобсону. Конечно, могилы его там нет, но весь остров — могила новомучеников. Как она выразилась, он был близок там и утешал ее духом неизреченной тихой радости, о которой нам поведал И.М. Андреев.
Игумен Герман (Подмошенский).
4. Шамординские монахини в Соловецком концлагере и чудо их твердости Память 12 ноября
"Трудящемуся Бог посылает милость, а любящему утешение".
Оптинский старец Амвросий.
Летом 1929 года на Соловки, в концлагерь, прибыл этап монахинь, около тридцати человек.
По некоторым данным можно было предполагать, что большинство прибывших были шамординские монахини — матушки из Шамординского женского монастыря, находившегося вблизи знаменитой Оптиной пустыни.
Эти монахини не были помещены в общий женский корпус, а содержались отдельно. Когда их стали проверять и опрашивать для составления на них формуляра, они отказались дать о себе так называемые "установочные данные", то есть ответить на вопросы о фамилии, имени, отчестве, годе и месте рождения, образовании, профессии, судимости, о статье, сроке наказания и тому подобное.
На вопросы о фамилии они отвечали лишь свои имена: "Мать Мария, мать Анастасия, мать Евгения" и так далее. На остальные вопросы они не отвечали вовсе. После криков и угроз их стали избавить, но тогда они совершенно замолчали и перестали даже называть свои имена.
Их посадили в карцер, мучили голодом, жаждой, лишением сна, даже побоями с членовредительством, то есть применяли к ним почти все способы "воздействия", но они оставались непреклонными и даже посмели отказаться от всякого принудительного труда.
Через некоторое время меня, заключенного врача, вместе с профессором доктором Жижиленко (который был сослан в Соловки за то, что, будучи главным врачом Таганской тюрьмы в Москве, тайно принял монашество и стал епископом) вызвали к начальнику санчасти, где находился и начальник всего лагеря, и конфиденциально просили нас произвести медицинское освидетельствование этих монахинь, намекнув, что, по возможности, желательно признать их нетрудоспособными, чтобы иметь официальные основания освободить их от принудительного тяжелого физического труда, которого они не хотели выполнять.
Первый раз в истории Соловецкого концлагеря его администрация находилась в таком затруднительном положении. Обычно с отказавшимися от тяжелых работ (большей частью это случалось с уголовными преступниками) поступали резко и жестоко: после сильного избиения их отправляли на штрафной остров Анзер, откуда обратно никто живым не возвращался.