Страница 23 из 38
Сын торговца Петербургского Александровского рынка, он рано потерял родителей и самостоятельно стал пробиваться в жизни. Будучи студентом 2-го курса медицинского факультета, он познакомился и подружился с одним геологом, евреем-толстовцем, который увлек его своими рассказами о Л.Н. Толстом и учении толстовцев. На Александра Яковлевича произвели сильное впечатление не Богословские сочинения Толстого, а его повести и рассказы: "Где любовь, там Бог", "Чем люди живы" и другие. Через год, будучи уже студентом 3-го курса, он познакомился с одним старым врачом, который лично знал Л.Н. Толстого. Этот врач, убежденный церковно-православный человек, разъяснил Александру сущность толстовской секты и открыл перед ним "необозримую сокровищницу Православной Церкви". Еще через год Александр Яковлевич крестился и стал православным христианином.
— После крещения, — рассказал о себе Александр Яковлевич, — я не мог равнодушно видеть религиозных евреев. Атеисты-евреи, каких теперь большинство, меня мало интересовали. Но верующие в Бога евреи мне стали казаться просто несчастными заблудившимися людьми, которых я морально был обязан приводить ко Христу. Я спрашивал, почему он не христианин? Почему он не любит Христа?
Споры-проповеди новообращенного еврея стали известны, и Александр Яковлевич был арестован.
— На одной из командировок концлагеря, — рассказывал мне Александр Яковлевич, — где я работал на очень тяжелых общих работах на лесозаготовках, был необычный зверь-начальник. Утром и вечером, перед и после работы он выстраивал заключенных и приказывал петь утреннюю и вечернюю "молитвы": по утрам — Интернационал, а по вечерам какую-то советскую песню, в которой были слова: "Мы, как один, умрем за власть советов!" Все пели. Но я не мог. Я молчал. Обходя строй, начальник заметил, что я молчу, и начал меня бить по лицу. Тогда я запел, громко, неожиданно для самого себя, глядя в небо: "Отче наш, иже еси на небесех!" Зверь-начальник осатанел от злобы и, повалив меня на землю, избил каблуками до бесчувствия. По освобождении из концлагеря я получил "вольную высылку" в Вятку…
— Ну, а как же Вы устроились в Вятке? — спросил я Александра Яковлевича.
— Когда я приехал в Вятку, в совершенно незнакомый мне город, то прежде всего спросил, где находится церковь (тогда еще не все церкви были закрыты), а придя в церковь, спросил, нет ли здесь иконы преподобного Трифона Вятского и когда празднуется его память. Мне указали икону и сказали, что память святого празднуется на следующий день, 8-го октября. Сердце мое захлебнулось от радости, что преподобный Трифон привел меня в свой град к празднику своего собственного дня. Упавши на колени перед иконой Преподобного, я сказал ему, что у меня никого нет знакомых в Вятке, кроме него, что мне не у кого больше просить помощи. Я просил устроить мне в Вятке жизнь и работу. После молитвы на сердце стало просто, легко и тихо-радостно — верный признак, что молитва была услышана. Выйдя из церкви после всенощной, я медленно пошел по главной улице, держа под мышкой свой маленький узелок с вещами.
— Что, касатик, ты из больницы, видно, вышел? — Услышал я вдруг приветливый женский голос. Передо мною остановилась пожилая полная женщина в белом чистом платочке на голове, скромно, чисто и опрятно одетая, глядя на меня ясными добрыми глазами.
— Нет, матушка, — отвечал я, — не из больницы, а из тюрьмы, из концлагеря я только что освободился, и вот выслали в Вятку.
— Что же, за какие преступления ты наказание-то отбывал: за воровство, за грабеж, али за убийство?
— Нет, за то, что в Бога верую и, будучи евреем, Христианство принял, — отвечал я.
Завязался разговор. Она пригласила меня зайти к ней. В комнате у нее было чисто прибрано, а весь угол над кроватью был увешан образами, перед которыми теплились три разноцветных лампадки.
— Завтра Трифона Вятского память, защитника и покровителя нашего города, — сказала женщина и указала на образок Преподобного. Я упал перед ним на колени и заплакал от радостной благодарности. И вот я устроился жить у этой благочестивой вдовы. А через два дня и работу себе нашел — грузчиком. Так прожил я, слава Богу, спокойно, с полгода, а весной снова был арестован, и на этот раз получил уже 10 лет и прибыл на этот святой остров Соловецкий. Теперь мне здесь помогают своими молитвами преподобные Зосима и Савватий".
Молча мы пошли с Александром Яковлевичем дальше вглубь леса и вдруг, совершенно неожиданно, натолкнулись на старенькую полуразрушенную каменную часовенку с заколоченными досками оконцами и дверью. Доски были старые, ветхие и легко оторвались при небольшом усилии. Мы вошли в часовню и увидели на стене старый большой образ Смоленской Божией Матери. Краски на иконе растеклись и обсыпались, и сохранился ясно только лик Владычицы, вернее, даже только Ея благостные очи.
Александр Яковлевич вдруг упал на колени перед этой иконой, подняв обе руки вверх и громким полным голосом запел "Достойно есть яко воистину…" Он допел молитву до конца. У меня что-то перехватило горло и голосом я не мог петь, но вся душа моя пела и ликовала, глядя на две пары очей: благостных — Владычицы Богородицы и умиленных — Александра Яковлевича.