Страница 25 из 38
После ухода начальника лагеря, мы, врачи, задали об этом вопрос начальнику санчасти, и он объяснил нам, что с монахинями "дело сложное", ибо их молчаливый и сдержанный протест совершенно не похож на протест, который иногда позволяли себе уголовные преступники. Последние обыкновенно устраивали скандал, кричали, хулиганили. А эти — молчаливые, простые, смиренные и необыкновенно кроткие. Ни одного крика, ни одного слова жалобы.
"Они фанатичные мученицы, словно ищущие страданий, — рассказывал начальник санчасти, — это какие-то психопатки-мазохистки. Но их становится невыносимо жалко… Я не смог видеть их смирения и кротости, с какими они переносят "воздействия". Да и не я один… Владимир Егорович (начальник лагеря) тоже не смог этого перенести. Он даже поссорился с начальником ИСО (информационно-следственный отдел)… И вот он хочет как-нибудь смягчить и уладить это дело. Если вы их признаете негодными к физическому труду — они будут оставлены в покое".
"Я прошу меня освободить от этой комиссии, — сказал профессор Жижиленко. — Я сам монах и женщин, да еще монахинь, осматривать не хотел бы…"
Профессор Жижиленко от этой комиссии был освобожден, и я один отправился свидетельствовать этих монахинь.
Когда я вошел в барак, где они были собраны, увидел чрезвычайно степенных женщин, спокойных и выдержанных, в старых, изношенных, заплатанных, но чистых черных монашеских одеяниях.
Их было около тридцати человек. Все они были похожи одна на другую и по возрасту всем можно было дать то, что называется "вечные 30 лет", хотя, несомненно, здесь были и моложе, и старше. Все они были словно на подбор, красивые русские женщины, с умеренной грациозной полнотой, крепко и гармонично сложенные, чистые и здоровые, подобно белым грибам-боровикам, не тронутым никакой червоточиной. Во всех лицах их было нечто от выражения лика скорбящей Богоматери, и эта скорбь была такой возвышенной, такой сдержанной и как бы стыдливой, что совершенно невольно вспомнились стихи Тютчева об осенних страданиях бесстрастной природы, сравниваемых со страданиями глубоко возвышенных человеческих душ.
"Ущерб, изнеможенье, и на всем
Та кроткая улыбка увяданья,
Что в существе разумном мы зовем
Возвышенной стыдливостью страданья"…
Вот передо мной и были эти "разумные существа" с "возвышенной стыдливостью страданья".
Это были русские, именно лучшие русские женщины, про которых поэт Некрасов сказал:
"Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет".
И которых он же определял, как
"все выносящего русского племени"
"многострадальную мать".
Эти монахини были прекрасны. Ими нельзя было не любоваться. В них было и все очарование нерастраченной "вечной женственности", и вся прелесть неизжитого материнства, и в то же время нечто от эстетического совершенства холодного мрамора Венеры Милосской и, главное, удивительная гармония и чистота духа, возвышающего их телесный облик до красоты духовной, которая не может вызывать иных чувств, кроме глубокого умиления и благоговения.
"Чтобы не смущать их я уж лучше уйду, доктор", — сказал встретивший меня начальник командировки, который должен был присутствовать в качестве председателя медицинской комиссии. Очевидно, и чекистской души как-то коснулось веяние скромности и целомудрия, исходивших от этих монахинь. Я остался с ними один.
"Здравствуйте, матушки", — низко поклонился я им. Они молча отвечали мне глубоким поясным поклоном.
"Я — врач. Я прислан освидетельствовать вас…"
"Мы здоровы, нас не надо свидетельствовать", — перебили меня несколько голосов.
"Я верующий, православный христианин и сижу здесь по церковному делу".
"Слава Богу", — ответили мне опять несколько голосов.
"Мне понятно ваше смущение, — продолжал я, — но я не буду вас осматривать… Вы мне только скажите, на что вы жалуетесь, и я определю вам категорию трудоспособности…"
— "Мы ни на что не жалуемся. Мы здоровы".
— "Но ведь без определения категории трудоспособности вас могут послать на необычайно тяжелые физические работы…"
— "Мы все равно работать не будем, ни на тяжелых, ни на легких работах".
— "Почему?" — Удивился я.
— "Потому что на антихристову власть мы работать не будем…"
— "Что вы говорите, — заволновался я, — ведь здесь на Соловках имеется много епископов и священников, сосланных сюда за исповедничество, они все работают, кто как может. Вот, например, епископ Виктор Вятский работает счетоводом на канатфабрике, а в "Рыбзверпроме" работает много священников. Они плетут сети… Ведь это апостольское занятие. По пятницам они работают целые сутки, день и ночь, чтобы выполнить задание сверхсрочно и тем освободить себе время для молитвы — вечер в субботу и утром в воскресенье…"
— "Мы не осуждаем их. Мы никого не осуждаем". — Степенно ответила одна из монахинь постарше, "Но мы работать по принуждению антихристовой власти не будем".
— "Ну тогда я без осмотра напишу вам всем какие-нибудь диагнозы и дам заключение, что вы не способны к тяжелым работам… Я дам вам всем 2-ю категорию трудоспособности…"