Страница 267 из 308
Что-то здорово взвинтило его (вряд ли это её безалаберность), раз он ведёт себя так… открыто, и было бы даже забавно подождать, пока он остынет, испугается собственного поведения и начнёт извиняться непонятно за что, но это долго. Цветочек протянула руку и сжала его челюстные щитки. Оранжевый что-то невнятно курлыкнул и испуганно замолк, скосив взгляд на её пальцы. Примолкли и часть сидевших неподалёку людей. Они ещё смешнее Оранжа: соотнесли жест с каким-то из своих, сделали далеко идущие социальные выводы и сидят, делают вид, что увлечённо хлебушек в суп макают.
– Сравнила картинки в нескольких священных местах рем-бо, – сказала она. – Одинаковые. Изображения стилизованные, но сходство есть. Контекст… скорее пренебрежительный?.. выраженно шовинистический?.. не знаю, как точно сказать. Спрашивала местных, кто это, кивали на меня. Подобное мне. Подобное нам с тобой. Реакция местных… сложно… ворчание-узнавание-настороженность?.. Паника, неконтролируемый ужас – нет. Странно. На альфе так не было, – о, на альфе, стоило ей захотеть, она была королевой неконтролируемой паники. Иногда это было смешно, иногда полезно. Чаще – мешало. Бывало – разочаровывало. – Какие ещё тебе доказательства? По контексту – это бывший мир-метрополия. По интуиции – священные места – ключ… к чему-то.
Оранжевый, освобождённый от её хватки, пренебрежительно чирикнул: то ли не видел смысла в её расследовании, то ли она взяла не ту высоту и продолжительность второго слога в «шовинистическом», и оно трансформировалось в какой-нибудь «серо-буро-малиновый» или «зловонно-вонючий».
Такое постоянно случается. Слишком сложный язык, слишком мало практики. Правда, Оранжевый терпелив: касается пальцем точки у основания её шеи – «звук рождается здесь», осторожно отводит хелицеры, ставя их в нужное положение, смеётся, рассказывая какие-то байки, как одному старому жрецу сустав заклинило, и он так и ходил с неприличным жестом на роже. От волнения (снова накосячить, естественно) ей кажется, что у неё тоже сейчас сустав вылетит и заклинит в жесте какой-нибудь похабщины. Зато Оранж, кажется, не волнуется вообще – вся наносная дёрганность смывается, когда он чем-то увлечён. Наверное, он нравится ей в такие моменты, и иногда она косячит намеренно.
– Какой-какой контекст?
Значит, всё-таки «зловонно-вонючий». Цветочек покаянно развела руками и зажмурилась от удовольствия, готовясь узнать, что она делает не так на этот раз.
– Второй слог отрывистей. Щелчок, – коротко сказал Оранжевый, обвёл недовольным взглядом живо уткнувшихся в собственные тарелки рем-бо и пробормотал: – Поганое пари…
Цветочек заинтересованно приоткрыла один глаз. Надо же, он в курсе. А Морруэнка всё потешалась: «корнеплод твой бестолковый так и будет не вдуплять, что происходит». Ну, положим, не такой уж он и корнеплод. «Давай, кадри его активнее, – советовала Мор, – «никто на прошла любовь-завяли помидоры и не подумает ставить, а мы потом бабки с этих лошков поделим. Урик схему придумал, он рубит в этих делах… правда, придётся и ему отсыпать, барыжнику чёртовому…»
– Сказали, ты не хочешь с небесными людьми в поход, – Оранжевый вдруг сменил тему. – Для них это важно, так что придётся мне, наверное…
Нет. Нет-нет-нет. Она залезла на лавку с ногами и обвила себя хвостом. С людьми может быть интересно, люди могут казаться неплохими, но, когда они говорят, как жизненно ты им необходим, а причин не называют – это плохой знак. Скоро ты всё равно сделаешь что-то не то, не зная правил игры, и они обязательно укажут на этот факт. Не приведи Триединый жестоко разбить их детскую веру в то, что ты их собственность с момента вашего уговора. Потому что жестокость их разочарования непредсказуема и несоразмерна.
– Эй, что-то случилось? Таракана нашла? Где-где-где? Давай сюда.
Оранжевый был, наверное, единственным существом на планете, которое считало насекомых в блюдах общепита знаками особого расположения поваров.
Цветочек совершила жест оруколичивания и отпихнула Оранжевого от своей миски.
– Вместе пойдём.
В конце концов, расширить географию поисков будет полезно. И проследить, чтобы Оранж не вляпался в то же говно, в которое вляпалась она.
У Цветочка была своя старая сказка.
Мать рассказывала её Цветочку, пока занавески трепетали призраками под ленивым воздухом летних сумерек, а фары машин со двора чертили светлые полосы на потолке.
«У одной женщины не могло быть детей», – мать сидела у окна, рыжий свет уличного освещения вычерчивал глянцевитость прохладной неживой кожи её рук, её насквозь искусственный голос звучал приглушённо, как колонки терминала на минимальной громкости, – «и тогда она пошла на край света к ведьме и взяла у неё волшебный цветок. Когда бутон расцвёл, то внутри него оказалась крошечная девочка, девочка-цветочек».
В четыре года гуманоид любого вида глуп и эгоцентричен, так что Цветочка так и подмывало ёрзать и хлопать в ладоши – «это я, я! это про меня! Это я девочка-цветочек». Цветочком называл её отец. Мать – никогда. «Нет, это сказка про другую девочку», – качала она головой, роняя тяжёлые слова, – «тебя зовут Анна-Мария». Громоздкое имя, чужое имя, имя какой-то другой девочки, место которой Цветочек занимала.