Страница 114 из 308
Птица косилась на неё оранжевым безумным глазом.
Амум делала вид, что единственное, что её интересует – волны, лениво перехлёстывавшие через самодельную галечную дамбу в «лягушатник», и мальки, которые щекотно покусывали за пальцы.
Колесо года неотвратимо поворачивалось. Ещё пару месяцев назад море напоминало тёплый кисель с комьями дохлых медуз, а каменистое дно казалось подогретым снизу печкой земных недр, а сейчас приходится вырывать себе мелководные лужи, чтобы их как следует прогревало солнце.
Птица пошерудила прибрежные камешки в поисках рачков, переступая ярко-голубыми перепончатыми лапами, подошла ближе и полезла под крыло – вычищать паразитов.
Амум поднялась на четвереньки, потягиваясь – медленно, чтоб не скрипнули камни, не плеснула вода – и молниеносным прыжком настигла жертву.
У этих тварей удивительно острые клювы и ещё более удивительная для хрупких на вид тел силища. Они будто смертельно оскорблены тем, что в этом мирном краю пожирателей прессованного вторичного дерьма на верхушку пищевой цепочки вообще кто-то смеет покушаться, и поэтому каждый раз бьются отчаянно и страшно.
Она потрогала саднящую царапину под глазом и погрузила руки в воду, наблюдая, как извиваются бледно-розовые струйки крови из многочисленных порезов. Соль жгла открытое мясо. Амум размышляла над пищевыми пирамидами.
Насекомые обгрызали ядовито-зелёные кущи висячих садов, птицы ели насекомых, крупные птицы питались птицами поменьше или рыбами и жутко негодовали, когда амум изъявляла желание съесть их. Вторая пирамида была до смешного примитивна: на верхушке толклись местные, внизу располагался целый сухой бассейн из соевых батончиков. Иногда, насколько она понимала, местных было многовато, и пирамида морфировала в перевёрнутую, океанического типа. Днищного типа. Амум ненавидела соевые батончики.
Она уселась на берегу и встопорщила кожистые лепестки, чтобы быстрей просохнуть – солнце по-закатному набухло, клонясь к красноватой дымке над морем, а душные ночи случались всё реже. Она так и не отвыкла считать время месяцами, а местные знали только сезоны. Их два – сухих бурь, когда восточные ветра несут в город мелкую удушливую пыль, и мокрых бурь, времени западного ветра, холодных ночей и яростных штормов.
Амум принялась методично ощипывать птицу. Надо запасти больше мяса в морозилку, пока птицы не научились её бояться. И пока не стало холодновато толочься сутками под открытым небом. Ветер играл длинными маховыми перьями, бросал их на воду. Косые солнечные лучи слепили. Ладно, с пухом и дома разобраться можно. Она поднялась, взвесила в руке птичью тушку, сунула её в сумку и водрузила на голову тяжёлый чёрный шлем.
Взморье растеряло вечернее очарование, обогатившись ядовито-зелёными указателями глубины, биомаркерами живых существ в непосредственной близости, иконкой заряда батареи, пустой лесенкой сигнала ноосферных щитов. Кроме гигантских комплексов опреснения воды, отдельных для каждого округа, и порта милях в десяти к югу, побережье, кажется, не принадлежало никому. Или принадлежало ей одной. И злобным птицам с бритвенно-острыми клювами, конечно.
Она отвернулась от моря, взбежала по раскрошенным ступенькам на набережную. На берегу было ещё довольно светло, но провал виа Навиим уже вобрал в себя густые фиолетовые тени. Амум пружинистым шагом направилась в сторону бетонного ущелья. Нужно разогреться – ещё пара сотен метров, и забег предстоит нешуточный. Появились первые робкие скачки сигнала ноосферного покрытия.
За исключением побережья, остальной мир принадлежал ноосфере. Каждый клочок земли был поделен и накрыт невидимым куполом систем слежения. Ноосфера знала, кто где находится, ноосфера по биометрическим сигналам давала косвенное представление, кто чем занимается. Местные не представляли жизни без неё и жизни вне её. Амум ненавидела ноосферу.
Она вошла в тень, оглядела башни, сторожившие начало улицы – шлем любезно испещрил этажи высоток мириадами красных точек – и сорвалась с места.
Под подушечки пальцев легко ложился тёплый раскрошенный камень. Уровень сигнала подскочил, но она отметила это машинально, сосредоточившись на беге. Может, и не пошлют никого вдогонку – вечером местные охраняют границы не с таким энтузиазмом, как утром. Она спрыгнула с разбитого тротуара, пересекла запруженное мусором русло улицы и ушла под ноосферный щит другого муравейника. Если те прочухались, то эти ещё нет. Амум с разбегу перескочила разрытый коммунальщиками в незапамятные времена каньон, в глубине которого смутно темнели трубы.
Она быстрее гэмэошников – у неё лучше чувство равновесия, шире шаг, другое соотношение розовых и белых мышечных волокон. И все эти качества оказываются бесполезны, если состязаешься в скорости с распроклятыми внешними оболочками.
Зашипела гидравлика гермоворот. А эти быстрее чешутся, чем соседи. Можно снова пересечь улицу, выйдя из сферы влияния и интересов сота, но здесь больше мелких препятствий – обломков рухнувших сверху панелей. Их она преодолеет без труда, а шагоход это задержит – оболочка будет выбирать, куда ступить, чтобы не застрять и не провалиться.
Инфразвук отозвался дрожью в грудной клетке. Антиграв! Плохо. Амум резко вильнула вбок, кубарем слетела с тротуара, хаотичными прыжками заметалась по улице. Одинокая особь – низкий уровень угрозы. Оно не должно стрелять, оно не должно стре…
Полотно битых ячеек солнечной батареи, за которым она укрывалась, разлетелось на осколки.