Страница 34 из 95
Что-то тут совсем уже не то пальто.
Макс зашел в список друзей Ахмелюка – подлиннее, чем у него, но тоже по современным меркам короткий, не дотягивающий и до сотни «френдов» - и нашел там Воронецкую в первой десятке. Непатриотичный и невоинственный немужик Похмелюк Маргаринович почему-то и не подумал ее забанить или хотя бы попереть из френдленты на мороз. Да хоть стену от нее закрыть! Хотя это Ахмелюк, у него даже в конце нулевых, когда можно было настроить приватность так, что будет видна одна фотка и ничего более, было принципиально все открыто. Во-первых, чтобы разных долбящихся в друзья Вась Пупкиных и Тань Тютькиных можно было посылать мотивированно, а во-вторых, потому что пофиг.
И, что самое интересное, Ахмелюк терпит ее уже третью неделю – с той последней перепалки они не переписывались, а вот с Воронецкой, похоже, он общается регулярно.
Макс откатил страницу назад на список друзей и клацнул по ссылке с именем «Андрей Букарев». Ладно, друг, меня не слушаешь – может, хоть других корешей послушаешь! А еще у Букарева скоро, одиннадцатого мая, днюха: надо бы разузнать, пойдет ли Ахмелюк на нее, прийти туда самому – в том, что Букарев вышлет приглашение им обоим, Макс не сомневался: все-таки вчетвером, плюс Каваев, тянули лямку срочки, да еще и Сыч тут… - и там уже, скооперировавшись с друзьями, вправить мозги этому безумцу!
«Здорово, чувак, ты тут?» - отстучал ему Макс. Вопрос риторический: сеть показывает, что собеседник в онлайне.
Сеть не врала: ответ пришел через две минуты.
«Ну да. Что скажешь? Сто лет не писал».
«Вообще, надо бы, знаешь, перетереть это дело вживую. Потому что творится кое-какая хрень, и я понять не могу, почему она творится».
Странно: Букарев зачем-то поставил на аватарку свою фотку на фоне какой-то косолапой елки на берегу реки, с удочкой… Обычно у него там были арты разных анимешных няшек [1], что служило поводом для шуток недалеких граждан в духе «ты пол поменял?».
«А, так приходи. Я на Верхней Поляне, Ирка на гастролях».
Конечно, полноценными гастролями это было сложно назвать: скорее всего, Камелина отправилась на день города или еще какой местный праздник в какой-либо мухозасиженск в Керыльской или одной из соседних областей. Из мало-мальски крупных городов ее пока видели только в Ярославле, и то один раз. Но, по сути, это, конечно, гастроли. Обычно Букарев зависал в Ивовом переулке у своей… девушки? Сложно сказать, учитывая, что он там почти поселился, хотя это все равно напоминало «гостевой брак» вроде того, что был у Ахмелюка с Иветтой. Даже несмотря на довольно явное недовольство ее сводной сестры, с которой жила Камелина. И, естественно, на время ее отлучек Букарев, собрав мотули, усвистывал в свое художничье гнездо на Верхнюю Поляну, в старый центр, куда съехал, когда отец совсем уже задолбал его нравоучениями на тему недостаточно мужицкого образа жизни.
Прыгнув в берцы и старую ветровку – было уже совсем тепло, градусов двадцать, на деревьях прорезалась зелень, но вокруг ходили тучи и поднялся нехороший ветер, а в тот раз Макс все-таки, как выяснилось, простыл и до сих пор покашливал – он чуть ли не бегом понесся на перекресток Рыбацкой, Ивового переулка и Выездной, где и была конечная остановка сорок пятого автобуса. Автобус очень вовремя стоял там – старый, весь в ржавых пятнах, на сорок пятый маршрут давали, как правило, самые убитые машины, и очень кстати был пуст: Сотовкин ненавидел ездить в набитом транспорте, в котором неизбежны прикосновения, которых он не терпел ни от мужчин, ни от женщин, ни от определенно асексуальных элементов вроде дряхлых старух или малых детей. Дело вообще было не в сексе, а в прикосновениях как таковых, нарушении личного пространства. Он постоянно вспоминал, попав в набитый транспорт, как его, по ощущениям, словно били током, когда его хватала за руки или гладила по голове Юлька Камелина со своей непрошеной лаской. Поскольку Юльку надлежало забыть – не следовало бы и ездить в набитых автобусах. [2]
Рыча мотором, периодически заходящемся в скрипучем «кашле», и отчаянно трясясь даже на самых незначительных кочках, «пазик», так и не заполнившись народом ни на Двойке, ни на Студенческом, довез его до старого центра. Макс вылез у длинного одноэтажного здания между углами с Бригадной и Угольным переулком – поворот на Верхнюю Поляну был на склоне, где останавливаться было неудобно. Поднявшийся ветер качал с противным скрипом слегка облупившуюся вывеску «Парикмахерская «СЕМЕН». Мужской мастер. Бритье и стрижка усов и бород». Бородатых чуваков всех возрастов (кроме, конечно, того, в котором борода еще не растет) в Серых Водах было немало – дела у парикмахерской шли хорошо, если за то время, что автобус со скрипом тормозил возле нее, из дверей вышло два мужика.
Букарев снимал половину старого, слегка уже покосившегося бревенчатого дома – обшитую побуревшей от старости, когда-то давно покрытой лаком вагонкой, с давно оторванными наличниками и покосившимся забором. Вторая, необшитая половина, вообще была нежилой с незапамятных времен. Своим запустением эти старые, нарезанные и застроенные в начале двадцатых годов, улицы немного напоминали Кувецкое поле – в том числе и тем, что тоже имели дурную славу: особенно «прославилась» соседняя Бригадная, на которой было несколько цыганских домов. Хотя здесь, как и на Кувецком поле, на самом деле было тихо – самое большее какая-нибудь цыганка стрельнет сигарету (у цыган мужского пола, даже у юных пацанов, всегда были свои). Угольный переулок почти опустел – больше половины домов в нем было заброшено, Подгорную населяли пофигисты, ленившиеся косить лопухи и крапиву, не говоря уже о вставке стеклопакетов и обшивке новомодным сайдингом, на Верхней Поляне многие дома сдавались студентам, и лишь улицы Почтовая и Парижской Коммуны, выходившие на Новую уже выше, ближе к «парадной» улице Победы, в народе иногда прозываемую «проспектом», имели более-менее ухоженный вид.