Страница 31 из 95
Ну, в конце концов, что случится, если она будет об этом знать? Читать их ей все равно никто не даст. Да и вряд ли ей будет интересно.
Пусть же узнает – неудовлетворенное любопытство чувство вредное, оно порой толкает людей на всякие гадкие поступки, сталкивает лбами и навсегда портит отношения, тем паче что Краскина не пытается больше без спросу влезть в дипломат и не осмеливается даже смотреть через плечо.
- Это дневники, - глухо отозвался Макс. – Дневники моего отца. Он рано умер, еще до моего рождения.
- А как они у тебя оказались?
- Его друг передал. Сказал, что теперь мне настала пора их прочесть. Извини, больше ничего не скажу. Хватит тебе.
- Ну, я большего-то и не хотела. Просто когда я чего-то не могу понять – я об этом спрашиваю. Может, чаю тогда? Чай у нас Лилька пьет, стащу у нее пакетик, не обидится.
- Чаю… чаю можно, - согласился Макс. – Только если он не зеленый. И полную кружку кипятка не наливай, я горячий пить не могу, зубы болят.
Краскина заглянула в ящик стола, покопавшись немного, извлекла пакетик. «Гринфилд. Английский завтрак». Самый обычный черный чай, без бергамота, без ароматизаторов, без всяких наворотов. Пойдет.
- Ты прямо из крана его разбавлять будешь? – спросила Краскина, наливая ему кипяток в забытую старым охранником кружку.
- Ну да, а как еще?
- Ну там же хлорка! – Анжелика надула губки. – И вредно, и вкус портит.
- Не знаю, конечно, вкусная ли у вас вода, у нас на Кувецком поле можно прямо из крана холодную пить – ничего не будет. Попробую. Сахар есть?
- Есть, конечно. Тебе сколько?
Макс окинул взглядом кружку.
- На такую – три ложки.
Лилька – это, надо понимать, ее сменщица, так как в графике работы указано два «экипажа», оба имени указывались в одной строке через косую черту, и если в нижней было написано «Краскина А.В./Сотовкин М.К», то вверхней – «Богданова Л.С./Ярецкий Г.Г.» Их Макс никогда не видел: зачем ему заходить сюда в свой выходной…
Удивительно, но от чая стало лучше. Поставив кружку на стол, Анжелика удалилась в подсобку – похоже, кофе, вернее, то, во что он в ней превратился, наконец запросился на выход. Макс снова раскрыл тетрадь и принялся вяло, меланхолично листать. Стихи каких-то неизвестных поэтов – поэзию он не любил, пролистывал. Какие-то странные значки, на одной из страниц – гитарные аккорды к какой-то дворовой песне, видимо, записал по просьбе товарища, а может, и сам хотел попробовать на гитаре играть.
- Я тебе задам еще один вопрос? Если ты не против, конечно…
- На эту же тему? – покосился Макс.
- Да. Если не хочешь – так не отвечай.
- Смотря что именно спросишь.
- От чего он умер, твой отец? Говоришь, он был совсем молодым… сколько ему было?
- Двадцать. Название болезни я могу сказать, конечно, но ты не врач, оно тебе ни о чем не скажет. Грубо говоря – какой-то очень редкий порок сердца, который до сих пор не научились оперировать.
- Тебе, наверное, тяжело об этом говорить… - Анжелика уставилась на свои ногти, накрашенные ядовито-салатовым лаком, смотревшимся с розовой блузкой крайне по-дурацки.
- С одной стороны, да, с другой – не так тяжело, как может показаться. Я же его не знал. Вот чтобы узнал и хоть примерно представлял себе, что он был за человек, мне его друг и передал эти дневники. Возможно, я и еще что-нибудь расскажу, но только после того, как прочитаю все.
- А много тебе еще читать?
- Шесть или семь тетрадей, не помню. Там собственно информации о нем немного, больше его записи. Он кино увлекался, собирал разные статьи из газет, журналов, вклеивал в эти тетради.
Макс сам не понял, как хитрая Краскина вывела его на редкую для него-то откровенность. Его спасло появление покупательницы – молодой еще, максимум тридцати пяти лет, коротко стриженной блондинки в кожаной куртке и на невозможно высоких каблуках, которая направилась к витрине с серьгами. Анжелика повернулась к ней и что-то защебетала – что именно, Максу было неинтересно, и он снова, поглядывая, правда, одним глазком на покупательницу, углубился в листание отцовской тетради.
На столе – молодое вино, фрукты, виноград, дичь. Окна плотно зашторены, за ними грохочет гроза. Высокая комната, с потолком, украшенным безвкусной позолоченной лепниной. Какое-то полнейшее несоответствие – в те времена, когда подобные столы были обыденным (для отдельных слоев населения, конечно) делом, женщины так не одевались, потому что на женщине, сидящей перед ним – совершенно химического, ядовито-розового цвета блузка. Где-то он такую на ком-то уже видел, только вот где – забыл. Пепельного цвета волосы убраны в высокий хвост на затылке – тоже явно не тех времен мода. И ногти накрашены, цвет, правда, разобрать почему-то не удается.