Возьми с собой время

Некоторое время назад на «Керыльских видеосетях» выходила телепередача под названием «Советская суббота» и выпускался одноименный журнал, который на Кувецком поле выписывали, наверное, человек пять. Там в довольно уютной и ламповой манере рассказывалось, чем жил советский человек, как развлекался и чем, собственно, занимался по субботам, но не с точки зрения партии и ностальгирующих, а с современной. Максу особенно запомнился настольный фен, с матерчатым колпаком, который предписывалось натянуть на башку и, собственно, сушить свои космы. И, естественно, отдавалось немало времени и «непартийным» развлечениям – кассетам с роком, фарцовке и прочим похабным с точки зрения «советского образа жизни» делам. Конечно, это все было не про тридцатые – в заставке передачи указывалось, что берутся данные за период с 1971 по 1991 год. И даже несмотря на то, что Макс, посмотрев несколько выпусков, отметил, что уже в семьдесят первом жилось довольно весело, если ты умел развлекаться, не обижен смекалкой и не был, как угнетатель, проеден до мозга костей передовицами «Правды» и прочим официозом, - это ощущение где-то сидело внутри и, как вентилятор, рассеивало пыль и затхлый запах на все окружающее даже в настоящем времени.

Запись оказалась необычно короткой: обычно отца разносило на более длинные телеги. Макс опять перелистал тетрадь. Записей было немного и в ней – в основном все те же лентяйские художества, чьи-то стихи, песни, вклеенные на плотную желтую тетрадную бумагу картинки, календарики на 84-й, 85-й и 86-й годы, записки (похоже, Марина или еще кто-то отвечали ему именно так), попалась даже этикетка от пива. В полурасплывшиеся каракули, нередко карандашные, Макс особо не вглядывался, так что никаких «спойлеров» не получил, а записки могли быть в теории от кого угодно, в том числе и самому себе: в первой тетради такие попадались.

Тем временем он и не заметил, как Анжелика в своей неприятно режущей глаз ядовито-розовой блузке и узких до вульгарности черных брючках подкралась к нему (как она умеет ходить, не цокая каблучищами? Или на них просто резиновые набойки?), впрочем, смотрела не в тетрадь, а на стену за Максовым столом, в угол.

- Ма-а-кс, - медленно, нараспев произнесла она, заведя руки за спину и прохаживаясь вокруг кругами, - смахни паутину в углу, а? Хозяйка вчера ругалась.

- Чем? – простонал он. Вставать с места не было никаких сил. Апрель перевалил за середину, нарастала традиционная весенняя апатия, которая где-нибудь через недели три превратится в почти депрессию. Макс не любил щеголять этим словом: настоящая депрессия – это когда лежишь, ни о чем не думаешь, не встаешь даже в сортир, не хочешь даже курить. И лечат ее уколами в дурдоме дядьки-психиатры, которым бы тоже хороший доктор не помешал, а никак не сами больные разнообразными подручными методами от шоколада до опиатов.

- Ну, швабру в подсобке возьми!

- Угу. Погоди минуту. – Он убрал тетрадь в дипломат и защелкнул замки. Может, это хитрый план? Закрываемые замки он, когда сдвигал колесики с цифрами, машинально прикрыл курткой: весна стояла теплая, но в магазине почему-то был дикий дубак, а может, он просто простыл.

Выудив из подсобки швабру и сбросив берцы, Макс влез на стул и несколькими движениями привел угол в божий вид.

- Ага, спасибо, - безразлично бросила Краскина, возвращаясь за свой стол и вынимая из ящика банку кофе. Как в нее столько влезает?...

Водворив уборочный инвентарь на причитающееся место, Сотовкин вернулся к своему столу и стоящему под ним дипломату. «3857», «9290», ага, Краскина не пыталась его открыть. Быстро снова наведя нужные цифры и с щелчком открыв крышку – от дипломата почему-то пахло старыми книгами шестидесятых годов, в красных обложках, из серии, названия которой Макс уже вспомнить не мог, но вроде бы там как-то упоминалась гвардия, - он выудил из дипломата тетрадь и снова погрузился в чтение. На обмозговывание предыдущей записи времени ушло удивительно немного – может, по причине ее малой информативности?

«27.I.1984. Темно. Он наконец-то стих. Зачем-то я принес сегодня тетрадь домой, хотя этого бы делать не следовало: угнетатель найдет – совсем крышка. Поискать доказательства моей «ущербности» вслед за ее ярким, по его мнению, свидетельством – это вполне в его духе. Как раскидать четверых, видимо, объяснять не надо.

А их было четверо. В субботу я под каким-то надуманным предлогом, сам уже не помню, под каким, увязался все-таки за Мариной, пока шли из школы. Она была не против – шли себе спокойно, разговаривали. О кино, немного о спорте, потом опять немного о кино, я ей рассказал, что собираю статьи о некоторых режиссерах и вообще о киноискусстве. Она взамен обещала одолжить почитать какую-то старую, пятидесятых годов еще, книжку, на мою любимую тему – не стала приставать со спортом. Впрочем, пришлось соврать, что мне нравится волейбол, просто сам играю плохо, да еще и освобождение. «Ну, не всем же быть спортсменами» - сказала тогда она. Я сделал вид, что иду в гастроном возле ее дома, соврал, что угнетатель велел передать у этого гастронома своему знакомому записку.

Но дело даже не в том, что угнетатель как-то узнал, как я прикрывался им, совершив несанкционированную отлучку. Он не узнал, а даже если и узнал бы… хрен знает, что бы было, не буду думать об этом. Да и откуда ему узнать. А дело в том, что меня черт дернул в понедельник пойти туда же, якобы купить чего-то там (Марины в этот день не было). Там-то и нарвался на НИХ. Из десятого «Б». Четверо. Двое тоже чем-то там занимаются, вроде бы из борьбы что-то – может, вольной борьбой, может, классической. А может, и самбисты, у нас ходит один из класса. Двое – так, придурки, остались в десятом «по знакомству», как меня угнетатель пропихнул в девятый. «Ну так что, червь?» - червь – это было самое цензурное из того, что я услышал. Что дальше было, и так понятно.