Страница 28 из 95
Поважнее даже, чем идиот Ахмелюк, глупый кролик, вспомнивший невовремя, как любил удава. В голове заиграла матная песня про Васю, вылезшего из подвала, только вот у Ахмелюка последствия будут еще гаже, чем у алкаша, подцепившего неприличную болезнь. «Вот что с нами делает весна…» - Егор, ты ли это? Ты с начала апреля по начало июля обычно валяешься в отрубе, не замечая идущую мимо жизнь. Сезонная депрессия у Макса и Егора по времени почти совпадала, разве что у Ахмелюка она длилась еще дольше. У Макса – весь май и первая половина июня, Ахмелюк выпадал из реальности сразу после схода снега и очухивался лишь к началу грибного сезона: тут уже не до депры, надо по лесам лазить.
Макс открыл тетрадь, поизучав сначала исчирканную карандашом ядовито-салатовую обложку. За давностью лет каракули на ней давно стерлись, и по оставшимся следам было уже невозможно идентифицировать, что там было написано, а может, отец просто елозил по ней карандашом, который незаметно перевернул в пальцах и разукрасил обложку – видел Сотовкин за собой уже такую привычку, может и у отца она такая была?
«18.I.1984. Иногда мне непонятно, по каким именно критериям мы находим себе интерес в окружающих людях. Долгие годы видел Марину абсолютно каждый день, ну, кроме каникул и тех дней, что проболел – она почему-то почти никогда не пропускает. Хотя по виду и не скажешь. Вроде бы ничего нас не сближает, увлечения разные, она – спортсменка, я – дохлик, с трудом подтягивающийся три-четыре раза на физре, мне интересны книги и кино, ей – само собой, спорт. Спорт любит угнетатель, из-за чего я и раньше-то им не особо интересовался, а теперь вообще не переношу на дух. Мне непонятен этот культ тела. Какая разница, насколько быстро ты бегаешь, насколько тяжелую штангу способен поднять или сколько мячей заколотил в чужие ворота за свою карьеру футболиста? Гораздо важнее, что у тебя в голове, что ты способен создать, приспособить, исправить, доработать, вывести какой-либо закон, какую-то закономерность, найти что-то новое или взглянуть под новым углом на старое. Опровергнуть старую идею или теорию, вывести свою новую гипотезу и доказать ее. Но нет. Может, это и хорошо – иметь здоровое тело, но я предпочел бы иметь лучше больное, чем пустую голову – вроде того же угнетателя, которому интересно лишь чихвостить тех, кто ему не нравится. Неважно, умны ли эти люди, полезны ли, делали ли что-то доброе или злое – они сделали что-то, что не нравится угнетателю, или сказали что-то. Ладно, что я опять об угнетателе. Она… хоть и любит спорт, но я не сказал бы, что у нее пустая голова, тут дело не в оценках. Есть в ней что-то притягивающее. Какой-то флюид, какой-то знак, ясно мне говорящий, что у нас могло бы что-то получиться: не знаю, дружба или что больше, сказать так сразу не могу. И она не относится к людям так, как угнетатель. Я не слышал, чтобы она кому-то полоскала кости или промывала мозги. Некоторым, конечно, промывать мозги нужно – но как раз тем, кто этим любит заниматься, угнетателям всяким таким вот. Тьфу, опять съехал на этого идиота.
Пора идти спать. Одноклассник обещал завтра дать журнал, но придется переписывать его в библиотеке, дома угнетатель, у него отпуск. Сочиню что-нибудь, почему пришел поздно. Скажу, собрание было… Это он проверять не будет.»
Январь восемьдесят четвертого. Отцу уже шестнадцать. Что ж, самый возраст. Речь явно не о его матери, хотя она тоже Марина: учиться в одном классе они не могли. У них разница в возрасте четыре года, причем не в пользу отца, он младше.
Макс внезапно понял, что не знает о том, как сошлись его родители, абсолютно ничего. Просто его как-то не интересовала эта тема, и все тут. Сошлись – и сошлись, нет смысла подробно выяснять, как именно это случилось, при каких обстоятельствах и прочее такое. Главное, что это произошло. Неожиданно появился жгучий интерес. Мать почти никогда не рассказывала про отца, а уж тем более про то, как они встретились, стало быть, это можно найти только здесь, в этих дневниках. А если нужной информации не найдется, придется идти на поклон к Камелину – пусть рассказывает, сказал «а», так говори и «б».
Хотя Макс и сам не мог себе сказать, зачем ему непременно нужна эта информация – никаких поводов не было, просто едкое, назойливое любопытство: а что там произошло-то? Пока что в жизни отца не случается ничего значительного. Но потом-то явно случится! После жизни с таким угнетателем даже Макс непременно пошел бы поискать приключений на свою задницу, потому что от правильности – в советско-застойном понимании этого слова – угнетателя просто сводит челюсти даже у самых яростных зануд. Существуют как растения: жрать, спать, работать на заводе, читать передовицу «Правды», вовремя гладить в кабинете вымпел за победу в социалистическом соревновании или как там это у них тогда называлось. Советский быт был неприятен Максу – хоть он в той стране и не жил, и источники о тогдашнем житье-бытье простого гражданина существуют самые разные и все чем-то подкреплены, даже если прямо противоречат друг другу, но что-то было в этом ужасно скучное, нудное, добротное-крепкое и при этом бесцветное, как современный фильм про войну или тридцатые годы – ощущение такое, что там производится специальная цветокалибровка для создания ощущения серости. Все тяжелое, идеально выверенное, покрытое серо-зеленым сукном, дышит безысходностью и мертвечиной – идут репрессии и скоро война, или, в первом случае, уже началась. Это Макс находил крайне удачным решением: светлой, яркой, радостной картины про тридцатые годы не снимал никто и никогда, кроме тех же тридцатых годов. Но тогда кино было черно-белое, а радости другими, и понять это кино, интегрироваться в него, он заведомо не мог, поэтому и не смотрел. Тридцатые давно кончились, а пыльная мертвечина осталась, наверное, года до восемьдесят седьмого, хотя постепенно появлялись и другие яркие краски, кроме красной.