Страница 22 из 95
Он зашел в первое попавшееся на глаза сообщество, посвященное кинематографу, и принялся методично пролистывать стену, ища что-нибудь мало-мальски интригующее, но среди записей были лишь однообразные мело(мыло?)драмы – которые во все времена одинаковы – да какие-то совсем уже мутные и бессмысленные фильмы – а что поделать, время такое было, так как кино Ахмелюка интересовало прежде всего перестроечное. В крайнем случае, начала восьмидесятых или начала нулевых, но не раньше и не позже: в советскую эпоху интегрироваться ему в кино почему-то получалось сложнее, чем при чтении книги, написанной в те же времена про те же времена, а кино современное не интересовало нисколько. Кроме артхауса, но такое на ночь смотреть – на это даже Егор Ахмелюк бы не сподобился, можно нарваться на такое безумие, что еще неделю будет сниться черт знает что. А учитывая склонность к сонному параличу – так еще и глючиться.
Но едва он наткнулся на запись, промаркированную «социальная драма», и развернул подробную аннотацию, колонки испустили тихий щелчок, сигнализирующий о пришедшем сообщении. «Снова Иветта?» - подумал он, вспомнив историю десятимесячной давности [1], но только вот с Иветтой он списывался неделю назад, никаких изменений в ее жизни не произошло, никаких мужиков на горизонте не было. Больше ему никто ночью не напишет, ну, может, кроме Букарева, но тому было бы уже неудобно писать Ахмелюку.
Лучше бы он не открывал сообщения!
Адресат был подписан «Вера Воронецкая», а с аватарки на него глядело лицо, которое он когда-то с муками выбросил из головы. Перед глазами незамедлительно закрутилась многосерийная, слегка пыльная лента.
Вот они едут на электричке в Керыль, всей группой, в кинотеатр. Воронецкая, которая сама же его и сагитировала туда ехать – Ахмелюк никуда ехать не хотел, у него на сегодня были свои пусть не срочные, но дела, - сидит напротив него и отчаянно трещит что-то про пустые мужские головы, обращаясь явно к Ахмелюку. Сидящие по соседству одногруппницы уткнулись в телефоны и пропускали треп Воронецкой мимо ушей. Говорилось, разумеется, не что голова пустая конкретно у Ахмелюка – головы пустые у тех, кого Воронецкая хотела бы рядом с собой видеть, а задать в лоб вопрос «ну так если у меня в голове не пусто – так что же ты не обратишь внимания на меня?» невозможно: во-первых, он уже был однажды задан, во-вторых, вместо ответа последовало неразборчивое мямленье про «нельзя портить дружбу отношениями» и прочее такое. Это был март ноль девятого.
Вторая серия. Конец второго курса, летняя сессия. Важный экзамен. Ахмелюк протягивает Воронецкой свой блокнот, та, повернувшись к нему спиной, запихивает его под юбку и следует в кабинет уже в третий раз за неделю. Минут через пятнадцать вылетает из-за двери красная как свекла, но счастливая – тройка, сдала! Из недр кармана пиджака незамедлительно достается телефон, и следующие минут десять коридор заполняет радостное чириканье, обращенное явно к лицу мужского пола. Затем Воронецкая со слегка скисшей миной поворачивается к Ахмелюку, все это время с каменной рожей стоявшему в углу и делающему вид, что читает конспект, хотя он все уже давно сдал и даже не на тройку, и спрашивает «Слушай, спасибо, выручил, а ты мне еще двести рублей не займешь? Мне просто в город надо вечером…» Вечером Ахмелюк что-то ей пишет в SMS. Приходит ответ «я в ресторане, отдыхаю, не грузи, все потом!». Это уже конец июня, день рождения Ахмелюка. Двести рублей к нему так и не вернулись.
Третья серия. Середина октября. Всю первую неделю месяца Воронецкая на парах не появлялась. Стоит вопрос об отчислении. Вечером Ахмелюк, уже начавший остывать, пишет ей сообщение в соцсети, заканчивая послание словами «я предупредил, если что, так что вылетишь – пеняй на себя». На следующий день она все-таки появляется. А еще спустя неделю-другую – кстати, больше она в Керыль по вечерам не моталась, а по утрам на пары приходила с красными глазами, часто прогуляв первую, - вести себя она начала как-то совсем уже странно: позвала Ахмелюка пойти прогуляться по улицам, несмотря на то, что тот ее звал за прошедший год уже неоднократно и каждый раз бывал послан в одиночное плавание, а перед этим принесла с собой кусок домашнего пирога, который якобы (или не якобы) пекла сама, и пыталась отговорить Ахмелюка от обычного похода в техникумскую харчевню за сосиской в тесте или двадцатирублевой пиццей, старательно обматерив столовскую еду: разрыхлители не кладут, тесто на воде, ингридиенты самые дешевые и вообще повар руки не моет после посещения уборной, она, якобы, видела как-то. В Керыле послезавтра, пятнадцатого ноября, день города, кто-то из одногруппниц спрашивает «а ты разве не поедешь?» - Воронецкая отмахивается: да нечего мне там делать больше.
Узнать, вкусный ли был пирог, Ахмелюку не довелось, вернее, он сам предпочел воздержаться от получения такого знания, и от прогулок, и вообще от общения с данной сударыней путем обмена местом с одногруппницей – теперь Ахмелюк и Воронецкая сидели в разных углах учебного кабинета – а также сменой номера и занесением ее в черные списки везде, где только можно. Воронецкая, впрочем, сделала вид, что ей все равно, а ближе к лету снова начала пропадать по вечерам из города на два-три дня. Через несколько дней после выпускного – они были уже на последнем курсе – кто-то сказал ему при встрече на улице, что Воронецкая, вроде как, собирается замуж. Поскольку в этот момент Ахмелюк шел с Иветтой из ближайшего магазина, где продавалось пиво, его спутница поспешила дернуть его за рукав и поскорее увести от травмирующих воспоминаний.