Страница 11 из 95
- Ладно, будем расширять совиный рацион, - сказал Сотовкин, вынимая из кармана куртки завернутых в газету вяленых подустов. – Вон серая неясыть рыбу молотит с удовольствием, некоторые филины вообще только рыбой питаются, а сычи почему на рыбу не охотятся?
- Почем я знаю, чего там сычи молотят или не молотят, - отмахнулся Сыч, усаживаясь за стол и жестом приглашая Дану подвинуться поближе. – Наливай давай лучше.
Выпив по кружке пива, все четверо несколько оживились, глаза заблестели ярче, а голос стал менее раздраженным.
- Так и что ты планируешь делать, мясная птица? – спросил Ахмелюк.
- Да есть тут у деда знакомый, у него магазин электроинструментов на Победы, около дома культуры, туда и пойду – поэтому сегодня и приехал, мне дня через четыре выходить.
- А вы, прекрасная леди? – повернулся Ахмелюк к Дане.
- Пока никуда, - сдержанно ответила она.
- У меня же сдельщина в магазине, - пояснил Сыч, - буду хорошо продавать – ей вообще не надо будет работать.
- Что-то, бывал я в этом магазине и не заметил, чтобы он особо процветал, - Ахмелюк потянулся за бутылкой. – хотя, может, там и продавца оттого меняют? Ты-то можешь продавать, ты, если захочешь, утопленнику бочку воды продашь по двойной цене, а он потом еще друзей со дна морского приведет.
- Если пресной, так конечно, продаст, - вклинился в разговор Сотовкин. – Где ты в море пресную воду-то найдешь?
- Ну да. Да ладно, что мы все о работе да о работе? – спросил Ахмелюк. – Давай о…
- Я, наверное, спать, - перебила их Дана. – Если не возражаешь. У тебя есть где? Будете расходиться, Сыч меня разбудит. Устала я.
- Да, ложись на диван, - согласился Ахмелюк. – Если мешаем, так можешь в другую комнату уйти.
Дана кивнула ему в знак благодарности и, прихватив с собой сумку, удалилась. День клонился к вечеру, небо из белого превратилось в серо-стальное с синими разводами, в окно ветром колотилась ветка дерева неустановленного вида. Она легла на кое-как накрытую пледом хозяйскую кровать, сунув руку под подушку, поджала под себя ноги и прикрыла глаза. Сон не шел, хотя по телу разлилась тяжелая, свинцовая усталость. Из-за двери слышались мужские голоса – остальные участники попойки что-то увлеченно обсуждали.
Жена декабриста, блин. Зачем она сюда поехала? Но… Сыч – упрям, как одно небезызвестное животное с длинными ушами, так что же, бросать его здесь одного, расходиться с ним? Дана этого не хотела, хотя авантюризм и резкость в суждениях в людях очень не любила, тем не менее, представить себя рядом с кем-то другим, кроме Сыча, у нее не получалось органически. Так есть ли смысл пытаться кого-то переубеждать? А там, глядишь, он и в самом деле начнет хорошо зарабатывать и ей не придется работать. Не то чтобы Дана горела желанием становиться домохозяйкой, но домашняя работа ей нравилась больше, чем та, за которую платят. И вообще, нести деньги в семью – мужское дело, у женщины в этом вопросе в принципе должна быть большая свобода – хочешь, неси, хочешь, не неси.
Потихоньку глаза слипались, а небо становилось все темнее. По потолку забегали какие-то длинные многолапые твари – Дана насчитала девять пар, когда одно существо ненадолго задержалось возле лампы, - а под окном что-то звонко стучало и гремело. «Здорово, да? – спрашивал у нее Сыч. – Теперь это и будет нашим семейным богатством». Она попыталась встать, чтобы выглянуть в окно, но не смогла пошевелиться, а тем временем кто-то схватил ее за руку…
Она лежала, накрывшись пледом, на кровати в незнакомой комнате, за руку ее держал Сыч, а Ахмелюк, стоя в дверях, допивал прямо из горла пиво.
- А? А где Киса? – помотав головой, спросила она.
- Киса давно уже домой ушел, ему на смену завтра. Вставай, десять вечера уже, проспишь все на свете, пойдем домой.
- Да, пойдем… - пробормотала Дана, поднимаясь с кровати.
Коротко попрощавшись с хозяином и поблагодарив за хлебосольность, они вышли из дома и побрели по замерзшей грязи наверх, на Рыбацкую. Чернильного цвета небо сверкало бесчисленными звездами, которые не давали ни капли света, но все же по ним можно было как-то ориентироваться среди этих темных заборов, кочек и грязных луж. Сыч молча тянул ее за руку сквозь все эти нагромождения непонятных объектов, пока не вывел на Рыбацкую – здесь было уже тихо, только горели каким-то нездорово янтарным цветом уличные фонари. Тишина – хоть ухо цементом залей. Ей казалось, что она спит на ходу, а из оцепенения ее вывел какой-то неожиданный толчок – как будто она задела локтем что-то твердое.
Затем резко, как раскаленный железный штырь, в ухо воткнулся крик Сыча:
- Стой, падла! Стой!
В четыре шага он настиг уже начавшую таять в мартовской темноте фигуру, неуверенной, пьяной походкой исчезающую в противоположном конце улицы. Каким-то неуловимым движением Сыч опрокинул фигуру в грязь и принялся ногами в тяжелых берцах охаживать валяющееся в ледяной луже тело, почти не сопротивляющееся – впрочем, жертве истязаний повезло, так как драчун незамедлительно поскользнулся и приземлился задницей в ледяную лужу.