Страница 41 из 117
Но Эмелин вдруг оттолкнула его руку, подскочила, обняла коленки, уткнулась в них носом и заплакала, боясь даже взглянуть в сторону мужа.
- Простите… Простите, Ренард, я не могу… Я не готова… Я боюсь… Простите меня…
- А ведь нам с Вами еще наследников делать, - задумчиво вздохнул он в ответ, усаживаясь напротив. – Мне уйти?
Он и сам не знал, хотел ли, чтобы полноценная супружеская жизнь началась именно сейчас. Мог с легкостью уйти, мог с той же легкостью остаться – он не знал, чего ему хочется больше. Он в общем-то не совсем хорошо понимал, что вообще делает сейчас голый в кровати рядом с этой нелюбимой, не вызывающей абсолютно никаких эмоций женщиной. «Хочешь забыть свою малышку? Рядом с ней? Ты всерьез что ли считаешь, что это возможно?!»
- Ложитесь спать, Эмелин, - тихо проговорил Ренард, так и не дождавшись ответа. – Спокойной ночи.
И он уже почти встал с кровати и хотел уйти, оставить ее одну, когда Эмелин вдруг резко обернулась и выкрикнула:
- Пожалуйста, не уходите…
Что-то подсказывало ей, твердило упрямо, что отпускать его нельзя, что после сегодняшнего ее отказа он больше не придет, она его разочарует и никогда уже не станет ему настоящей женой. Он скорее заведет себе любовницу, а ее будет презирать и за этот отказ, и за то, что она вообще существует!
- Эмелин, что Вы хотите от меня? – разозлился Ренард. – Я Вас не понимаю.
- Я… я не знаю… Ренард, не уходите, прошу Вас… Сделайте же что-нибудь!
- Что?
- Я не знаю. Но Вы же мужчина, Вы должны знать.
- Эмелин, ложитесь спать.
- Ренард… обнимите меня, - всхлипнула девушка.
«Обнять?» Ренард оглянулся на съежившуюся девушку. Нет, вот к этим щенячьим нежностям он еще не готов, и уж тем более – с ней. Но ее молящий, сиротливый взгляд, чуть трясущиеся худые плечи сделали свое дело, и он вздохнул, не таясь, но все же протянул руку, коснулся щеки, вытер слезы…
- Ну хорошо, иди ко мне. Иди, я обниму.
Девушка всхлипнула, недоверчиво покосилась на протянутые руки, но все ж решилась, робко подползла к мужу.
Теплая ладонь бережно коснулась ее щеки, успокаивая, обещая нежность и заботу. Он даже пересилил себя и чуть склонился к заплаканному личику, поглядывая на плотно сжатые губы девушки. «В конце концов, она твоя жена!» - подталкивал он сам себя, склоняясь еще ближе, пока ее едва различимое дыхание не защекотало щеку. Девушка замерла. Замер и он, не решаясь коснуться. Эмелин сама потянулась к нему навстречу, казалось, поцелуй был уже неизбежен…
«Знаешь, пастушок, я, конечно, уже окончательно уверила тебя в своей легкомысленности, но… я хочу тебя поцеловать…», - проклятый звонкий голосок, вырванный из счастливого прошлого, вдруг зазвучал так отчетливо, будто издеваясь!
Ренард резко увернулся от губ жены, легонько коснулся ее подбородка, обдавая теплом и мягкостью, скользнул ниже к шее, прикрыл глаза… Пожалуй, это единственный способ быть нежным и ласковым с той, которую держал сейчас в руках. С той, на месте которой должна быть другая.
Он провел рукой по гибкому стану жены, а вспомнил, как впервые обнял Терезу в первые минуты их странного знакомства. Вспомнил ее намокшую рубашку на бесстыжем юном теле, как трепетала она, но и не подумала вырваться, когда он прижал ее к себе; как впервые коснулся ее пропахших сеном, еще мокрых волос, поправляя… Ему казалось, что и сейчас он обнимает не жену, а свою маленькую крестьяночку. И пальцы сжались сами собой, до боли стискивая так и не уловившую его надлома жену. Он видит Терезу, ласкает Эмелин… А ведь Эмелин поверила его рукам, расслабилась, открываясь мужу и даже не задумываясь, что лаская ее тело, он ласкает совсем не ее.
Он помнит все: от первой встречи до последней, их каждый день, их каждый поцелуй. До боли, до слез пронзает невидимый голосок воспаленное сознание Ренарда, и хочется закричать, остановить бессмысленный поток воспоминаний, но он боится даже глаза открыть и вместо улыбки любимой увидеть чужую, нелюбимую женщину. Он думает о Терезе, а губы впиваются в упругий теплый живот жены; ее руки уже успели зарыться в его гриве, она даже готова обнять его в ответ, но он ничего не чувствует, он слишком далеко отсюда. Вернуться бы туда, ведь счастье было близко! Ренард скользит по телу жены, ища тепло Терезы, и совсем не замечает, как дыхание законной его женщины сбивается, становится все тяжелее, а первый стон срывается с обкусанных нецелованных губ…
Эмелин верит его рукам, поддается жадным ласкам, но не понимает столь резкой перемены в муже. Еще вчера он даже разговаривать с ней не хотел, почти ненавидел ее, еще сегодня обжигал холодным взглядом, а всего несколько минут назад был готов уйти, оставить ее наедине со своими страхами и метаниями… Сейчас же, как тихий, молчаливый зверь, он вцепился в нее, скользит неотрывно, лаская губами кожу, едва ли не рычит, стоит ей в ответ коснуться напряженного, влажного его тела. И он действительно рычит, сопит, вот только не от наслаждения, а от боли; приподнимается над ней и прячет лицо в пшеничных локонах жены, а губы ищут приюта на бледной коже – находят на мочке маленького ушка, заставляя нелюбимую громко выдохнуть, выгнуться, несмотря на тяжесть елозящего по ней мужского горячего тела… Она ведь верила ему! Ему! Не заслуживающему этой чистой девичьей веры! Будто пытаясь спрятаться от жены, он опускается к ее животу, а руки невзначай касаются груди, натыкаются ладонями на затвердевшие комочки, совсем как в тот последний их с Терезой счастливый день… И руки сами сжимают упругую плоть, губы тянутся к окаменевшим сосочкам, а перед глазами обнаженное тело не жены, а девчонки, что беззастенчиво елозит у него на коленях, пытаясь отогреть свое вероломно раздетое тельце в его объятиях… И как тогда до боли в штанах становится невыносимо больно наяву. Ему нужна женщина. Сейчас же! Ему нужна та, что заставит забыть и этот звонкий голосок, и образ маленькой паршивки… И Эмелин будто чувствует это, подпускает мужа к себе еще ближе, позволяя ему раздвинуть еще совсем недавно напряженно сжатые ноги. Она уже узнала, каким он может быть осторожным, ласковым и нежным, и ей самой уже хочется большего – хочется открыться, отдаться целиком этому хмурцу, и, может быть сегодня, переломить тяжелую его настороженность и неприятие начавшейся семейной жизни. Она знает – сейчас будет больно, но все же подчиняется естественному зову…