Актёр господина Маньюсарьи

— Та рана, которую ты мне нанёс, не была физической, — мысленно произносил Миреле, представляя, как заставляет Ихиссе запрокинуть голову, схватив его за волосы, и приставляет к его горлу кинжал. — Ран, которые кто-то оставляет в чужой душе, окружающим не видно. И, тем не менее, платить за неё ты будешь не чем-то, а кровью. Я бы с радостью ответил тебе тем же, что ты сделал со мной, нанеся удар по твоей душе, но, видишь ли, это невозможно. Потому что у тебя нет души — только душонка.

И он вонзал в его горло нож.

Пережив последние судороги болезненного удовольствия, неизменно охватывавшего его при этой воображаемой картине, Миреле сполз по стене вниз, прижимая ладонь ко лбу. Волосы липли к его разгорячённому лицу, кровь бешено пульсировала в висках.

Несколько минут спустя он присоединился к числу зрителей, смотревших представление.

Место рядом с Ихиссе и его любовницей оказалось пустым, и Миреле, поколебавшись на мгновение, решительно шагнул к нему. Сидевшая рядом с Ихиссе дама смерила его долгим высокомерным взглядом — очевидно, ей не слишком-то улыбалось видеть в своих соседях маленького актёра с изуродованным лицом и в коричневой одежде, но воспитание и гордость не позволяли ей высказать недовольство.

— Прекрасное исполнение, не правда ли? — спросил Миреле, отвечая ей прямым  взглядом и приподняв свою рассечённую бровь.

Это было просто верхом невежливости — чтобы актёр посмел первым обратиться к даме, но Миреле было всё равно. Женщина, путавшаяся с Ихиссе, не заслуживала по его мнению особого почтения. Что же до неофициальных правил поведения — так он уже давно не обращал на них никакого внимания.

Человеку, приговорённому к смертной казни — а его к ней, без сомнения, приговорят за убийство человека — не до условностей.

Дама ничего не ответила и отвернулась.

Миреле искоса смотрел на Ихиссе, сидевшего по другую сторону от неё.

«Полагаешь, что я преследую тебя? — думал он, чуть приподняв уголки губ. — Что всё ещё питаю к тебе влюблённость и не могу, как Ксае, справиться со своим чувством? Хожу по твоим пятам, ловлю твои взгляды, пытаюсь расстроить твоё свидание с возлюбленной? Что ж, думай так. Воображай себя центром мира, а не тем, что ты представляешь собой на самом деле — самовлюблённую пустышку, бабочку-однодневку, весело порхающую по цветам и не знающую, что через день они должны засохнуть. Разрешаю тебе потешить самолюбие за мой счёт ещё немного. До тех пор, пока не опадут твои цветы, и ясное небо не затянет серыми осенними тучами. Тогда-то ты и узнаешь, что всему на свете приходит конец, и что твоя безнаказанность не может быть вечной».

Досмотрев представление, Миреле поднялся на ноги и хотел было уйти, но что-то его остановило.

Чувство удовлетворения, которое он продолжал испытывать с тех пор, как произнёс свой внутренний монолог, делало его бесстрашным и добавляло каплю легкомысленного веселья — человек, который уверен в своей победе, может позволить себе побыть беспечным и даже ввязаться в бессмысленную авантюру.

— До свидания, — сказал он, насмешливо улыбаясь, и поклонился Ихиссе с его дамой. — Благодарю за прекрасный вечер, мне было более чем приятно провести его в вашей компании.

Он ушёл, ощущая, что последнее слово осталось за ним, и переполненный злорадным удовольствием.

Ночной ветер слегка охладил его пыл.

Весна уже началась, однако снег не успел растаять, и теперь стояли такие дни, которые часто случаются в конце Третьего Месяца Воды — когда зима ненадолго возвращается и приносит последние сильные морозы.

С тёмного неба хлопьями валил снег — из-за поднявшейся метели ничего не было видно вокруг на расстоянии двух шагов. Свет зажжённых в квартале фонарей с трудом пробивался сквозь снежную ночную мглу, и Миреле шёл почти наугад.

Вдруг дорогу ему преградила чья-то фигура, едва различимая в темноте.

Миреле остановился, сверхъестественно убеждённый в том, что это Ксае, узнавший о его планах, и пришедший, чтобы помешать ему.

  «Вот и всё, — проскользнула в его голове отстранённая мысль. — Он убьёт меня сейчас, и это закончится».

Но стоило человеку заговорить, как впечатление рассеялось.

— Ты не узнал меня, ах-ха-ха, — проговорил голос, который нельзя было спутать ни с чьим другим. — Позабыл о Манью, а ведь именно он привёл тебя в это место! Или ты больше не чувствуешь ко мне благодарности? Может, скажешь, что ненавидишь меня за то, что я сделал это?

Миреле молча стоял, почему-то совсем не удивлённый этой встречей, хотя он не видел наставника дворцовой труппы почти год — с тех пор, как здесь появился. Вокруг него вихрилась вьюга, и белые одежды господина Маньюсарьи тоже казались сотканными из снега — обжигающе холодного и летящего через тёмный сад в направлении, известном лишь Духам Ветра.

— Ты не нарушил своё обещание? Не прочитал записку, которую я сказал тебе не трогать? — спросил господин Маньюсарья как будто бы озабоченно.

— Даже пальцем к ней не прикасался, — ответил Миреле и сам удивился тому, что это было правдой. Он напрочь позабыл о своём предсмертном послании и за весь год ни разу не доставал его из подклада рукава.