Страница 25 из 33
«Пион в ирисовом саду», а также другие произведения, подобные ему, исполнялись актёрами императорской труппы регулярно.
Миреле почувствовал на своём плече чужую руку.
— Я хорошо знаю эту роль, а от тебя почти ничего не требуется, только изображать ко мне тайную влюблённость, — сказал ему актёр, которого Алайя назвал Каи. — Пошли.
Он толкнул его на середину зала и, продолжая обнимать, принялся нашёптывать на ухо какие-то нежные слова, от которых персонаж, изображаемый Миреле, должен был млеть и таять. Сказать, что Миреле был далёк от того, чтобы пытаться хорошо сыграть свою роль, было бы мало — все его силы уходили на то, чтобы заставить себя помнить, что он находится на репетиции, и сдерживать желание заехать Каи кулаком в зубы. Он стоял, неестественно выпрямившись в чужих объятиях, и по спине у него текли струйки пота — он весь взмок от своей бессильной ярости, не имевшей никакой возможности выхода.
— Эй, эй! — нетерпеливо закричал ему Алайя. — Вам ещё далеко до постельной сцены, которую ты, судя по твоей страстной дрожи, горишь желанием сыграть! Ты должен показать зрителям нежность, трогательную упоённость первой мечтой, страх поверить в то, что её исполнение возможно! Ты вообще понимаешь, что это такое? Ты когда-нибудь влюблялся? Находился в одной комнате с тем, кого ты любишь? Если ты и тогда стоял таким же неподвижным чурбаном и только метал глазами молнии, то понятно, почему твоё чувство осталось без взаимности!
Кровь стучала у Миреле в ушах, комната плыла перед глазами. Он не видел лица своего партнёра, однако продолжал чувствовать его липкие руки, скользившие по его спине на глазах у всех.
«Ненавижу, — чёрная ярость взрывалась в нём, подобно всплескам в гигантском котле с каким-то ядовитым варевом. — Я убью вас всех. Спалю этот квартал дотла».
Иногда эта мысль странным образом перемежалась другой, более спокойной и даже отстранённой: «Нужно как-то дотерпеть. Дождаться конца репетиции. Не срываться при всех. Суметь…»
Ему это удалось.
Комментарий учителя к его игре — точнее, её отсутствию — надо полагать, был особенно язвительным, но Миреле даже не пытался его услышать. Дождавшись, пока остальные актёры покинут зал, а они с Алайей останутся наедине, он глубоко вздохнул, выпуская на волю скопившуюся ярость, и швырнул бумагу с текстом роли на пол.
— Я больше никогда не буду играть сцены, подобные этой, — выдавил он. — Даже не пытайтесь меня заставить.
Тонкая, пшеничного цвета бровь поползла вверх, но в глазах Алайи удивления не было.
Он сказал именно то, что Миреле от него и ожидал.
— Мне наплевать, если текст роли задевает твои чувства и напоминает о том, что ты всеми силами пытаешься вытравить из памяти, — отрезал он. — Ты актёр. Когда ты выходишь на сцену, то забываешь о себе. Ты больше не чувствуешь свою собственную боль — только боль того, кого ты играешь. Тебя не существует. Если это значит убить себя в себе — то сделай это.
— Я не буду играть любовные отношения на сцене, — стоял на своём Миреле. — Никогда. И мне наплевать, что вы об этом думаете. Хотите — запрещайте мне приходить на репетиции.
В этом месте Алайя расхохотался.
— Не будешь играть любовные отношения? — повторил он. — Актёры продают свою любовь, если ты об этом до сих пор не знал. Актёр без покровительницы ничего не значит. Если ты решил дать обет воздержания, то рекомендую сразу идти в храм и проситься стать жрицей невзирая на то, что ты мужчина. Шансов на успех будет столько же, сколько и в квартале манрёсю без наличия знатной дамы, которая тебя поддержит.
Эти слова мало задевали Миреле, но почему-то именно на них он и сорвался.
— Знатная дама? — закричал он. — Я ничего не имею против знатной дамы и того, чтобы продавать ей свою любовь! Но только не нужно вовлекать меня в эту мерзость, которая царит в квартале, в этот ваш постыдный противоестественный разврат! Я не собираюсь ни участвовать в этих непристойных играх, ни изображать их на сцене, потому что ничего, отвратительнее этого, нет и быть не может! Мне крайне жаль, что теперь отменили наказание за участие в этой гадости, отменили по воле развращённого и самовлюблённого любовника Императрицы, который и сам не чужд подобных прихотей…
«Это я о Хаалиа, — вдруг промелькнуло в голове Миреле посреди этой тирады, как будто вмешался чей-то чужой бесстрастный голос. — О Хаалиа так говорю».
— …будь на его месте я, я бы ввёл за эту вашу «весеннюю любовь» и всё, что её касается, смертную казнь!
Он замолчал, тяжело дыша и выплеснув всю переполнявшую его ярость до последней капли.
Но ненадолго: почти сразу же ему пришли в голову все аргументы, которые сможет использовать против него Алайя. Сейчас тот скажет, что он сам будет первым из тех, кому отрубят голову за «весеннюю любовь» по новому указу Миреле-Который-Хотел-Бы-Быть-На-Месте-Хаалиа-Но-Никогда-Не-Будет, приплетёт про влюблённость, припомнит ему все трепетные чувства…