Страница 17 из 33
После этого все проблемы окончательно исчезли.
— После того представления я так хотел сказать тебе и Ксае о том, что я восхищён, но не мог найти подходящих слов, — лепетал Миреле. — Вернее, я пытался, и ты, может быть, это даже помнишь, но, как всегда, выбрал неподходящий момент. Я такой неуклюжий, не только в танцах, но и вообще во всём… А потом боялся повторить свои слова, мне казалось, я буду выглядеть смешно. Ты казался мне таким равнодушным, таким погружённым в свои дела, что я не решался…
— Ты всегда мне нравился, — отвечал Ихиссе и гладил его по волосам. — Но пойми… это всё Ксае. Из-за него я не могу быть самим собой, он меня во всём сдерживает… ограничивает. Чёртов Ксае. Будь проклят день, когда я с ним связался. Нет, не будем сейчас о Ксае. Не хочу. Ты такой милый.
В какой-то момент Миреле обнаружил, что они находятся в горизонтальном положении. Он лежал на спине, а Ихиссе — сверху, продолжая обнимать его, гладить по волосам, даже целовать в щёки. От этого было немного неловко, но в целом же оказаться в чужих объятиях было таким блаженством, с которым ничто не могло сравниться. Миреле лежал, полуприкрыв глаза, пьяный от счастья гораздо больше, чем от «фейерверка», и боялся только одного — что всё это закончится. Что он перестанет чувствовать тепло чужих объятий, купаться в чужом внимании и снова окажется в одиночестве, окружённый молчанием и безразличием.
Не зная, как выразить переполнявший его восторг, Миреле протянул руки и принялся перебирать индигово-синие пряди, накрывшие их обоих подобно пологу из драгоценных нитей.
— Ну… пожалуйста, — вдруг выдохнул Ихиссе куда-то ему в ухо. — Мне так это нужно.
Он давно уже лежал на Миреле всем своим весом, и тому было тяжело дышать, но это было чем-то вроде приятной боли, он готов был терпеть и дальше. Смысл обращённых к нему слов он понял не очень хорошо, но это и не было особо важно — он готов был сделать, что угодно, только бы Ихиссе и дальше продолжал относиться к нему с такой же лаской.
Тот, тем временем, развязал на нём одежду, и Миреле испытал новое для него ощущение — прикосновение кожи к коже.
— Так… теплее, не правда ли? — выдохнул Ихиссе, прижимаясь к нему всем телом.
Миреле и без того было тепло, даже очень жарко, но он не имел ничего против. Он обнял Ихиссе, уткнувшись лицом ему в плечо, и больше всего хотел бы заснуть в такой позе — наслаждаясь чужим теплом. Однако Ихиссе явно не разделял его намерений: он не мог лежать спокойно, всё время шевелился и шевелил Миреле, переворачивал его, перекладывал ему руки и ноги — как будто в куклу играл.
У Миреле, находившегося в полузабытье, не было сил ни сопротивляться, ни спрашивать о чём-то, ни даже просто засмеяться — хотя ему было смешно. Наконец, Ихиссе затих, тяжело и жарко дыша ему в шею.
Потом Миреле почувствовал боль — тупую, сильную и приходящую извне. Осознание не то чтобы пришло к нему в тот же миг, но, как ни странно, он почти не удивился — только широко открыл глаза. Ответного взгляда он не получил — глаза Ихиссе были закрыты, улыбка казалась почти измученной — как у человека, который долгое время изнывал от жажды и, наконец, получил глоток воды. Он нависал над Миреле, опираясь на вытянутые руки; синие пряди прилипали к взмокшему лицу, к золотистой коже, цветастый халат был наполовину спущён с такого же взмокшего, лоснящегося плеча.
Миреле следил за тем, как меняется выражение лица Ихиссе — от мучения до напряжения и, затем, почти непереносимого блаженства — не обращая внимания на собственные ощущения. Ни одной мысли по поводу того, что происходило, у него в голове не было.
После того, как всё это закончилось, Ихиссе с протяжным стоном повалился на него, а потом перекатился на другой бок и почти моментально заснул. Миреле продолжал лежать на спине, слушая, как дождь барабанит по крыше — ливень уже прекратился, но отдельные капли продолжали падать, тяжело ударяясь о черепицу. И эта картина — капля, разлетающаяся с громким всплеском на тысячу мелких брызг — представлялась Миреле так отчётливо, так детально, что его слегка потряхивало.
Наконец, у него достало сил запахнуть на себе халат. Ему хотелось укрыться полностью, но кровать по-прежнему была застелена, а сил на то, чтобы вытаскивать одеяло не оставалось — он ограничился тем, что съёжился под тяжёлым одеянием из лазурного шёлка, подтянув к груди колени. Но уснуть всё равно не получалось.
Несколько минут спустя Миреле перевернулся на бок и, придвинувшись к Ихиссе, осторожно положил руку ему на пояс. Тот что-то промычал во сне, однако не попытался отодвинуться. Тогда Миреле глубоко вздохнул и смог уснуть в таком положении, как ему хотелось с самого начала — прильнув к чужому телу и греясь его теплом.
Когда он открыл глаза, за окном уже ярко светило солнце, и он был один.
Приподнявшись на постели, Миреле обвёл мутным взглядом комнату. Выглядела она довольно неприглядно — разбросанная одежда, пустые бокалы на полу, вечное блюдо с недоеденными фруктами; даже лёгкие занавески, казалось, висели как-то криво и создавали ощущение неряшливости, вечной спешки, пренебрежения к самому понятию аккуратности.