Страница 12 из 53
Потом было ещё несколько подобных наблюдений, но именно это, первое, будто ржавым железным листом накрыло слабо тлевшую надежду, и Хайнц вмёрз в лагерные будни. Подо льдом безучастности тяжёлой рыбиной ходила мысль: командир знал. Командир знал. Вот откуда происходила его бесшабашность висельника. Его решимость в намерении идти до конца, внезапно обратившаяся в пепел вместе с чертежами и обломками Малых Зеркал. И попытка застрелиться. Фрагменты сложились, и Хайнцу оставалось лишь признать, что о существовании большей части картины он раньше даже не догадывался.
К тому времени, когда приехал генерал, Хайнц окончательно ушёл в себя. Он превратился в идеального узника, чьё тело, переключившись в режим выживания, приноровилось к скудному пайку, а разум закупорился в раковине безразличия. Во внешней жизни Хайнц не принимал участия, хотя каждый день расчищал от снега дороги в лагере или засекал время, сидя в «банках». Он жил прошлым: вспоминал дорогу в школу, отсчитывавшую три арки и взбиравшуюся по горбатой улочке, чтобы потом, после уроков, особенно легко и радостно ложиться под ноги; вспоминал родительский дом, где тяжёлые шкафы пахли уютной, доброй тайной. Ни о Зеркалах, ни о командире он больше не думал.
Как-то утром начальник лаборатории отвёл Хайнца в свой кабинет и сказал у порога: «Сейчас группенфюрер задаст тебе несколько вопросов. Отвечай как следует, не то отправишься в карцер». Эта новость — про группенфюрера — сковала Хайнца, как гипсовый корсет: в кабинет он вошёл очень прямо и едва дыша. «Рядовой Рихтер? — Так точно. — Вы принимали участие в операции "Зонненштайн?"..»
Приезжему, сидевшему за столом, на вид было лет сорок с лишним. Характерный пригвождающий взгляд чиновника высокого ранга, странный блеск в глазах — сродни многослойному округлому блеску дорогой оптики для сложных приборов. Зализанные русые волосы, хорошо сработанный костистый лоб, крупный и тоже костистый нос, напоминающий деталь какого-то инструмента, и очень полная нижняя губа. Удивительная своей однообразностью мимика: уже через несколько фраз Хайнц заранее знал, когда генерал растянет рот в странной гримасе, вроде замороженной улыбки, на гласных ключевого по смыслу слова, а когда прищурится, ожидая ответ.
— Хайнц Рихтер?
— Так точно.
— Вы единственный, кто был с оберштурмбанфюрером фон Штернбергом после попытки привести в действие Зонненштайн?
— Так точно.
Очередной допрос. Этих допросов до отправки в полевой штрафной лагерь было с десяток, а может, и больше, — Хайнц не считал — и все они походили один на другой. «Что фон Штернберг говорил о фюрере? Почему сжёг свою установку? Почему пытался покончить с собой? Что говорил о своих планах? Он собирался бежать из рейха?..» Хайнц не помнил, что отвечал тогда. Выделялось несколько допросов с битьём резиновой дубинкой, заколотивших на какое-то время все живые чувства так глубоко, что последующие допросы Хайнц вспоминал как мутный сон. А этот чиновник что-то сильно припозднился.
— Фон Штернберг передал вам навыки обращения с Зеркалами?
«Вам» — это Хайнцу и шестерым его товарищам, отобранным командиром для операции «Зонненштайн». Трое из них были мертвы. Что с остальными и живы ли они ещё, Хайнц не знал. И вовсе не был уверен, что действительно хочет знать, хотя нередко думал о том, каким значительным и полнокровным было то время, когда они все были вместе.
— Никак нет, группенфюрер. Нас учили концентрировать волю. Это не связано напрямую с Зеркалами.
— Вы управляли временем. Как вы это делали?
— Мы не... не управляли. Мы просто думали. Все про одно и то же. Представляли, что время течёт иначе, быстрее...
— Просто думали, да? Ты, ничтожество, не морочь мне голову! Он давал вам инструкции! Вы проходили тренировки! В чём они заключались?
Хайнц помолчал. Как объяснять другим то, что толком не можешь объяснить самому себе?
— В медитации. Так это называл командир.
Генерал покачал головой с таким видом, словно заглянул в ящик с никчёмным хламом без особой надежды отыскать там что-то стоящее, и, разумеется, ничего не нашёл. За спиной генерала висел большой план концлагеря, раскрашенный в идиотски-радостные цвета: светло-зелёные бараки, розовый крематорий, — только прямоугольник лаборатории был затушёван чёрным, и от него на полчертежа расходились непонятные концентрические круги. Как-то раз Хайнц на случайно добытом листке бумаге, огрызком карандаша (и то, и другое сумел стянуть в лаборатории) попытался изобразить нечто вроде этого чертежа — ему вообще нравилось рисовать планы, в дневнике, который у него забрали перед следствием, было много разных схем, в том числе капища Зонненштайн, — и план концлагеря, хоть и примитивный, вышел, оказывается, довольно точным. Ломаная ограда санитарной зоны, аппельплац, петля узкоколейки, спецбарак для евреев (буква J), спецбарак для итальянцев (буква I), столовая, котельная, угольный склад — а ведь многое Хайнц рисовал лишь по рассказам узников. Правда, свою схему Хайнц потом уничтожил: побоялся, что найдут при обыске.