Страница 11 из 53
— Заткнись! Заткнись! У него ещё осталась наглость возражать, вы такое видали?
Дог утробно зарокотал, поднимаясь. Хайнц едва удержался, чтобы не попятиться к двери.
— Даже собака знает, что ты последняя свинья! И ты ещё думаешь о восстановлении? Ты отправляешься в концлагерь! На тебя уже пришёл приказ!
Таков был последний день Хайнца в полевом лагере для штрафников. Хайнц пытался представить, что его ждёт в концентрационном лагере. Наверняка ещё более тяжёлая работа, более скудная еда, более изощрённые унижения... Пока его везли в тёмном фургоне вместе с другими «неисправимыми», он снова и снова представлял человека на снегу, лежащего навзничь, словно бы уже опрокинутого выстрелом, но ещё живого, готового вложить ствол пистолета себе в рот. Приговорившего себя к смерти и едва не приведшего приговор в исполнение. Быть может, командир был не так уж неправ, когда панически торопился вытолкнуть себя в небытие после всего содеянного. Хайнц не в первый раз задавался вопросом: стоило ли тогда мешать ему? «Германия жива, пока живы мы». Кажется, это Хайнц сказал командиру тогда, или что-то похожее. Так ли это на самом деле? Вот он, Хайнц, пока жив, ну и что? Какой прок с того, чтобы сгинуть в концлагере?
Однако градус отчаяния концлагерной жизни оказался — по крайней мере, для Хайнца, — куда ниже, чем он боялся. Его, как и других подопытных, держали в отдельном бараке со сносными условиями и разрешили написать пару строк домой. Одежду и помещения регулярно обрабатывали от насекомых. А когда начались эксперименты, возродилась надежда. Для чего-то он — именно он, Хайнц, — был нужен. К тому же экспериментальные конструкции — цилиндры из стальных листов — здорово напоминали те загадочные устройства, которые командир называл «Малые Зеркала» и уничтожил вместе с прочей документацией по Зонненштайну. Наверняка сжёг не всё: вероятно, что-то сохранилось в архивах. Во всяком случае, опыты с цилиндрами весьма походили на памятные упражнения по медитации под руководством командира, только были, на взгляд Хайнца, напрочь лишёнными какой бы то ни было логики и смысла. Хайнц вместе с двумя другими подопытными заходил внутрь цилиндрического сооружения, получив краткую инструкцию: «Вы будете сидеть тут час, следите за временем». И они сидели. Зачем требовалось следить за временем — было неясно, экспериментаторы следили сами и к тому же наблюдали за подопытными через специальное окошко. Если подопытный задрёмывал, ему грозил карцер.
Рядом с людьми, сидевшими на неудобных складных стульях и поглядывавших на специально выданные наручные часы, внутри «цилиндра» находилась какая-то аппаратура с пульсирующими лампочками и ритмично подрагивающими стрелками, измерявших нечто в неизвестных Хайнцу величинах. Часто Хайнца запускали внутрь этой исполинской консервной банки одного и заставляли до хрипоты зачитывать вслух подборки различных сводок — фронтовых или метеорологических. Крыши у бестолкового сооружения не предусматривалось, к затворникам проникал свет, который скупо цедили ряды тусклых ламп на высоком потолке. Форма «консервных банок» менялась: они были шире и уже, ниже и выше, со стенками прямыми, наклонными или изогнутыми так, что получалась почти полусфера. В некоторых Хайнц чувствовал себя плохо, начинала кружиться голова, пару раз случались галлюцинации: наплывали какие-то раздувшиеся призрачные рожи, мелькали тонкие светящиеся значки — словно бы буквы неведомого алфавита, вокруг мерещился то лес, то каменистая пустыня, и вообще было страшно. Хайнц принимался стучать в стенку цилиндра, и его без промедления выпускали. После галлюцинаций несколько дней подряд горло сдавливал страх, едва только Хайнца запирали одного в «банке», но выбора не было. В конце концов, думал Хайнц, командиру, имевшему дело со своими Зеркалами, приходилось гораздо хуже.
По утрам Хайнц с некоторой опаской разглядывал свою физиономию в надтреснутом зеркальце над крошечным умывальником — по крайней мере, в отношении воздействия на людей цилиндры не имели с командирскими Зеркалами ничего общего. Бледное лицо, перечёркнутое парой трещин с облупившейся по краю амальгамой, диковатое, ещё подростковое, но с заострившимися чертами и слишком серьёзными, тревожными глазами взрослого, день ото дня вроде бы нисколько не менялось.
В лаборатории работали несколько обычных заключённых, они демонтировали те цилиндры, что по результатам опытов представлялись экспериментаторам негодными. Заключённые были молодыми немцами. Хайнца они поначалу демонстративно сторонились, но потом притерпелись к нему или, возможно, он, несмотря на отсутствие арестантских полос, в конце концов показался им столь же бесправным, как они сами, и потому был условно принят в их компанию. Иногда Хайнцу удавалось немного поговорить с ними, когда плотно сбитый тип в роговых очках, руководитель экспериментов, куда-нибудь сваливал, а его ассистент шёл препираться по поводу частых перебоев в электроснабжении. Опыты с цилиндрами проводили в большом бараке, построенном на территории эсэсовского лагеря у подножия горы; в её недра уходили две железнодорожных ветки. Под землёй Хайнцу бывать не доводилось, и о тамошней жизни он ничего не знал. Заключённые рассказывали, что в шахтах когда-то добывали гипс, а теперь там располагается большой подземный завод, в нём полным ходом идёт сборка ракет. Далеко не все узники ночуют на поверхности, в бараках, — большинство ютится прямо возле своих рабочих мест или в так называемой спальной штольне, где воздух настолько насыщен пылью, что ничего не видно дальше нескольких метров. Ни коек, ни отхожего места, лишь одеяло да миска.
Заключённые говорили обо всём этом спокойно, будто таков был естественный порядок вещей, да и Хайнца их рассказы как-то не трогали: тот постоянный внутренний озноб, в котором он жил последнее время, делал его маловосприимчивым к чужим горестям. Костерок надежды был слишком мал, чтобы избавить от холода кромешной пустоты, которым веяло от настоящего и, в особенности, от будущего.