Страница 53 из 53
19 декабря 1944 года, утро
В квартиру этажом ниже въехал зверинец, совмещённый с сумасшедшим домом. С семи часов там бегали, визжали и роняли мебель, и всё это при настежь открытых окнах, для пущей слышимости.
— Кошачий концерт, чёрт бы их побрал, — пробормотал Штернберг. Он лежал в опостылевшей за бессонную ночь постели, взъерошенный и мокрый, и старался не думать об аптечке с морфием в ящике стола. Во-первых, в аптечке оставалось всего четыре ампулы, и то, что с ним творилось сейчас, в любом случае началось бы через сутки, потому что пускаться на поиски зелья он не собирался. Во-вторых, с этим просто надо было заканчивать, и как можно скорее. Штернберг неотрывно смотрел на мятый обрывок газеты, лежащий на прикроватной тумбочке рядом с очками, совсем близко, и представлял: вот сейчас... сейчас... сейчас обрывок сдвинется на самый край и, может, даже упадёт на пол. Уже минут двадцать представлял. Он и раньше не слишком ладил с телекинезом — тем не менее, мог, сосредоточившись, передвигать силой мысли небольшие предметы и открывать любые замки. Прежде мог. Нынешнее мучительно-безрезультатное усилие напоминало нескончаемые упражнения по развитию телекинетических навыков, которыми он изводил курсантов в школе «Цет». Раньше Штернберга никогда не интересовал вопрос, как употребление наркотиков влияет на способности сенситива. Теперь интересоваться было поздно, Штернберг сам служил исчерпывающим ответом и наглядным примером.
У него перед глазами всё плыло — а проклятый клочок лежал на месте как ни в чём ни бывало.
— Да дьявол тебя сожри! — Штернберг, отшвырнув угол одеяла, ударил кулаком по краю кровати.
Газетный обрывок нехотя занялся огнём. Штернберг устало прикрыл глаза. Хоть пирокинез ещё оставался в его власти, и на том спасибо.
Жизнь без морфия — не жизнь, а нескончаемое преддверие полного распада. Шли всего вторые сутки. Дальше грозило стать хуже. Ещё бы дней пять перетерпеть, вопреки тому, что каждая жила в теле прямо-таки рвалась, исходя на неслышный вопль: дальше терпеть было немыслимо. Штернберга уносило на волнах слабости, что, казалось, вот-вот должна была перейти хоть в какое-то подобие забытья, но лишь плескалась у самой его кромки. Впрочем, из-за частых приступов проливного пота взрытая постель превратилась в место совершенно не пригодное для сна. Непрестанно зевая и утирая слезящиеся глаза, Штернберг готов был пожелать, чтобы кто-нибудь приковал его к кровати. Ведь стоило сделать всего два шага до стола, открыть ящик... Надо было ещё вчера раздавить треклятые ампулы. А теперь уже и рука не поднимется.
Утро наполнило комнату бутылочно-зеленоватым водянистым светом, по углам оседал тинистый сумрак, и всё было холодным и зыбким, как в аквариуме. Ночью Штернберг, давясь болезненной зевотой, приоткрыл окно, надеясь, что морозный воздух с улицы приведёт его в чувство, и за несколько часов комната выстыла до нестерпимости. Обезьяний питомник внизу тем временем не унимался — там орали на два голоса, и не требовалось быть телепатом, чтобы опознать в этих воплях бурную ссору. Раньше в квартире на первом этаже жил одинокий престарелый полковник, которому Штернберг от души желал поскорее съехать, потому как глуховатый вояка обожал включать радиоприёмник на полную громкость. Нынче полковник со своим радио вспоминался почти с ностальгией.
— С-санкта Мария и гнев господень! Содом и Гоморра! — Штернберг нацепил очки, поднялся, натянул брюки, накинул рубашку и, не попадая пальцами по пуговицам, продолжая вполголоса ругаться, босой, вышел на лестницу, оставив дверь в квартиру распахнутой. Вскоре он загрохотал кулаком по двери соседей. «Если не отопрут, выбью к чёрту». Пнул, не почувствовав ушибленных пальцев. Лица человека, открывшего ему, не видел — перед глазами вращались дымные чёрные колёса, зато болезненно-зримым и почти осязаемым был блеск ампул в оставленной наверху аптечке (подняться, открыть ящик стола...), а ещё почему-то запомнилась густая седоватая шерсть, лезшая из ворота полурасстёгнутой мятой сорочки соседа, и широкие подтяжки, и даже винные разводы на серых галифе. От офицера кисло разило выпивкой. У него был пистолет, которым он сразу принялся размахивать перед носом у Штернберга.
— Вы кто такой? Чего вам тут надо? Проваливайте, вы ошиблись дверью!
Штернберг схватил скандалиста за запястье, отвёл его руку с пистолетом в сторону, намотал ворот на кулак и несколько раз приложил соседа к стене. Швырнул на пол, ударил ногой — раз, второй, третий. Ничего не слышал, кроме собственных чугунных слов:
— Заткни свою гнилую глотку, боров. Заткни... свою... пасть...
Сознание прояснилось, чёрные колёса укатились прочь, и вновь включились звуки окружающего мира. Визжала женщина. Под окнами, натужно кашляя мотором, заводился мотоцикл. Глаза избитого человека — немолодого, сильно пьяного, не слишком здорового, — мутно-серые, в красных прожилках, были полны недоумения и боли, и несло от него слабостью и страхом.
— Проклятье... — Штернберг смахнул чёлку с очков, дико огляделся. Указал на женщину, словно нацелив на неё невидимое оружие:
— Умолкни. Ни звука больше.
Женщина, придерживая на полном бюсте разорванное платье, поперхнулась криком, будто её схватили за горло.
Пошатываясь, Штернберг в совершеннейшей тишине вышел из чужой квартиры. За лестничным поворотом поддёрнул брюки, которые едва держались на его долгом теле, жилистом, но отощавшем, будто у каторжника. Поднявшись к себе, с напускной деловитостью достал аптечку с морфием и, присев одним бедром на стол, поспешно сделал два укола в плечо. Всё нормально. Это просто лекарство. Специальное такое лекарство, чтобы не кидаться на людей, — а то ведь и убить кого-нибудь можно невзначай. Стыдная радость от того, что найдена надуманно-уважительная причина сдаться ненасытной твари внутри, пряный холодок в подрёберье...